Я представляю, что скажет мой отец, когда узнает, что ваша жена вас так кинула. Выпьет весь свой запас коллекционного виски, да ещё на пару с моей матерью.
В глазах Ставрского мелькнула злость, он сжал зубы и дёрнул головой.
— Когда-то давно твоя мать была моей любовницей, где-то между младшей и средней твоей сестрой.
— И как я, сука, жил без этой важной информации? — усмехнулся Влад, он даже не удивился этому, скорее больше его удивило, что святая мать Артемида об этом помалкивала. — И ваша жена, очевидно, тоже об этом знала, а мой папаша нет, раз вы и она ещё живы.
— Она была совсем другой раньше, молодая, заводная, яркая… — слегка улыбнулся Сыч. — Но она всегда была предана только твоему отцу и останется ему верной до самого конца. Юру она никогда не предаст.
— Вы что ему завидуете? Я всё никак не понимал, почему вы когда-то друзьями были? Теперь понял, одного посола огурчики горькие, а поругались не из-за матери моей случайно?
— Нет, власть и деньги встали между нами…
— Всё, Вячеслав, давайте уже закончим эти семейные тряски грязным бельём, ни к чему это.
Спасибо за помощь, что бы я без вас делал.
Влад протянул несостоявшемуся тестю ладонь, тот пожал её и молча вышел за дверь переговорной. Только тогда у Ковалевского упала часть груза с плеч — он почти свободен…
*****
Ида разминала мужу забитые до нельзя плечи, пока он млел от её прикосновений к влажной распаренной коже. Они вместе принимали ванну, в окружении ароматических свечей и пары бокалов вина. Время с десяти до двенадцати вечера всегда теперь принадлежал им, только двоим.
Это единственное время, когда они могли поговорить наедине, без вмешательства любимых детей. Ковалевские сегодня отмечали закрытие сделки. Влад в подробностях рассказал про Сыча, его жену, завещание, Иде, казалось, вообще всё побоку, что отец, что миллионы, свалившиеся ей на голову."
"— Знаешь, Стас и Сыч ведь в одной весовой категории оказались. — усмехнулся Влад, поглаживая её гладкие бёдра под водой, пока Ида запустила ему пальчики в волосы и начала массировать голову.
— Оба потеряли маски хороших отцов и мужей, и под ними ничего не осталось. Даже жалко Сыча, ещё и обеднел почти на всё состояние, а самое страшное, ничего уже не исправить и прощения не попросить, да его и не простят. Один остался под старость лет.
— Не жалей его, милый, он и не хотел ничего исправлять. — тихо сказала Ида. — Он мог исправиться в тридцать лет, сорок, да даже в пятьдесят, но не захотел.
