Принимая решение, тебе следует исходить не только из того, нужно ли это НАМ, но и из того, нужно ли это ТЕБЕ, и для чего. Именно это и есть свободный выбор: когда ты не просто соглашаешься на то, что тебе предлагают, так сказать, «сверху», но и сообразовываешься со своими собственными побуждениями, желаниями и стремлениями. Ну как, берешь время на раздумья?
— Да, — кивнула я с некоторым облегчением. — Я подумаю до вечера…
— Ну что ж, тогда вечером я жду тебя у себя в доме, — сказала императрица, вставая.
Тут её взгляд задержался на увешанной пучками трав стене.
Она подошла поближе.
— Чабрец, душица, зверобой, мята, тысячелистник… — произнесла она, разглядывая травы. — Да ты никак травница, Алиша?
— О нет, что вы, госпожа императрица, — ответила я, — я даже не знаю всех этих названий… Я делаю чай из этих трав.
— Можешь дать мне по пучку? — спросила она. — Я тоже люблю добавлять в чай разные ароматные и полезные травки, да только собирать их совершенно некогда…
— О да, конечно! — сказала я и тут же набрала ей букетик из разных пучков.
Затем она поблагодарила меня и вышла, попрощавшись до вечера.
А я принялась думать, как и посоветовала императрица. Она оказалась права — мне это было необходимо. За время раздумий я многое поняла о себе. Я всегда чувствовала, что есть нечто, что ограничивает меня. Ведь нас всех, женщин нашего мира, при Великом Пророке ограничивали. Нам не давали возможности развиваться, думать о том, что выходит за рамки повседневности. Наш разум держали в узде. Но мы принимали это как данность, как естественный ход вещей, не осознавая насильственность происходящего.
Но человеку, очевидно, изначально свойственны жажда нового и способность размышлять; стоит изжить это в себе, и ты превращаешься в тупое животное. Мы и были такими животными, да только эта тяга к развитию не была убита в нас до конца. И поэтому все человеческое расцвело в нас вместе с приходом в наш мрачный мир господина Серегина. Того, что нас ограничивало, больше не существовало. И я где-то глубоко внутри себя чувствовала, что хочу измениться.
Но старые установки сдерживали меня. И особенную роль тут играл мой цвет кожи… Мы всегда считали, что чёрная кожа — знак того, что мы стоим ниже белых людей. Что мы другие."
"Но вот пришедшие в наш мир люди дали понять, что мы, чёрные — точно такие же, как все. И все же мы не ощущали этого в полной мере, хотя они обращались с нами по-человечески, с уважением… Получив свободу, мы по-прежнему отличались от белых.
