За ее материнской гордостью я угадывала страх: вдруг все изменится, я вернусь домой и ей нечем будет хвастаться. Она мало верила в стабильность вещей. Поэтому она насильно меня накормила, вытерла мне пот и заставила бессчетное число раз мерить температуру. Неужели она боялась, что я умру, лишив ее триумфа? Или что я настолько ослабну, что не смогу продолжить учебу – или безнадежно отстану – и все равно буду вынуждена с позором вернуться домой? Особенно настойчиво она поминала Лилу. Настолько настойчиво, что мне вдруг открылось, что она с самого нашего детства не спускала с нее глаз.
Значит, сказала я себе, даже моя собственная мать понимала, что Лила гораздо способнее меня, а теперь, когда я вырвалась вперед, она и верила и не верила в свое счастье и боялась утратить титул самой везучей матери квартала. Нет, какова! Вот это боевой настрой! И какая самонадеянность! И сколько энергии! А ведь ей, с ее хромой ногой, куда труднее выживать в этом мире. Может, потому она так себя и ведет, пытаясь всех вокруг равнять и строить? Я подумала об отце – а он что за человек? Маленький слабый человечек, привыкший всем угождать, униженно протягивая руку за грошовыми чаевыми; очевидно, что он никогда не смог бы преодолеть все препоны и проникнуть в угрюмое здание общежития.
А она смогла.
Она ушла, и в комнате воцарилась тишина. Я почувствовала облегчение, но одновременно – видимо, из-за жара, – и умиление. Я представила себе, как она, припадая на больную ногу, бредет по улице, расспрашивая прохожих, как выйти к вокзалу, одна в чужом городе.
На автобус она ни за что не потратится, она привыкла считать каждый грош. Но она справится: купит нужный билет на нужный поезд и будет всю ночь трястись на жесткой скамье, а то и стоя, пока не доберется до Неаполя. Там она снова пойдет пешком до нашего квартала, а это неблизкий путь, и, едва открыв дверь, примется мыть и стряпать, резать рождественского угря, готовить салат из цветной капусты и печь на десерт традиционный неаполитанский струффоли; она не присядет ни на минуту и будет без конца повторять себе одно и то же: «Ленучча устроилась лучше всех! Уж получше, чем Джильола, Кармен, Ада и Лина!»
110
Если послушать мою мать, в том, что жизнь Лилы стала совсем невыносимой, была прежде всего виновата Джильола.
Все началось в одно апрельское воскресенье, когда дочь кондитера Спаньюоло пригласила Аду в кино.
