Я опасалась, что ей удастся в единый миг опять поставить меня на место, заставив усомниться в своих достижениях. Я боялась, что она покажет мне маленького Дженнаро и я узнаю в нем Нино; я не хотела, чтобы мне в очередной раз напоминали: игрушка, подаренная ей судьбой, могла бы быть моей. Но я зря волновалась. Ринуччо – Лила все чаще звала сына этим именем – понравился мне с первого взгляда. Это был чудесный темноволосый мальчик, пока ничем не напоминавший Нино. Он был похож на Лилу и даже немного на Стефано, как будто она зачала его от них обоих.
Сама Лила показалась мне такой слабой, какой я никогда ее не видела. При виде меня у нее на глаза навернулись слезы и она задрожала всем телом, так что мне пришлось крепко ее обнять, чтобы она немного успокоилась.
От меня не укрылось, что она предприняла кое-какие усилия, чтобы лучше выглядеть: наспех причесалась, подкрасила губы. На ней было платье в жемчужно-серую полоску, которое она носила еще до свадьбы, и туфли на каблуках. Она все еще была красива, но лицо у нее как будто раздалось, а глаза уменьшились; можно было подумать, что у нее в жилах течет не кровь, а какая-то мутная жидкость.
Она сильно похудела, из-под узкого платья выпирали кости и торчал живот."
"Поначалу она делала вид, что у нее все хорошо. Ее обрадовало, что мне понравился ее сын и я с удовольствием с ним поиграла; ей не терпелось показать мне, что уже умеет делать Ринуччо и какие слова знает. Каким-то беспокойным тоном, какого я раньше за ней не знала, она принялась перечислять мне термины, почерпнутые из ее беспорядочного чтения.
Она цитировала авторов, о которых я никогда не слышала, и заставляла сына выполнять упражнения, которые она для него придумала. Я заметила, что у нее появилась странная привычка, нечто вроде тика: собираясь что-то сказать, она широко открывала рот и тут же сжимала губы, словно сдерживала рвущиеся наружу чувства. При этом у нее краснели глаза, в них появлялся розоватый отблеск, гаснувший, как только она закрывала рот. Она несколько раз повторила, что если бы ей дали заниматься с каждым ребенком квартала, то уже через поколение здесь жили бы совсем другие люди, не знающие разделения на способных и бездарных, плохих и хороших.
Потом она взглянула на сына и расплакалась. «Он порвал все мои книги», – сказала она, вроде бы имея в виду Ринуччо, и показала мне измятые, растерзанные книги. До меня не сразу дошло, что она говорит не о сыне, а о муже. «Он взял манеру рыться в моих вещах, – продолжала она.
