51
В понедельник Нино появился на пляже точно призрак, вызванный моим желанием, но не в четыре часа, как обычно, а в десять утра, чем сильно нас удивил. Мы сами только-только пришли, раздраженные друг на друга за то, что каждая слишком долго занимала ванную комнату. Особенно негодовала Пинучча, у которой за ночь растрепались волосы. Она первая заговорила с Нино недовольным, почти агрессивным тоном, не дав ему даже поздороваться:
– А Бруно где? Почему его нет? У него что, есть дела поважнее?
– Его родители уезжают только в полдень.
– Так он придет?
– Думаю, да.
– Если его не будет, я спать уйду, а то с вами от скуки помрешь.
Нино рассказал, что воскресенье в Барано прошло ужасно; вернуться к Бруно он пока не мог и решил идти прямо на пляж. Пока он говорил, Пинучча два или три раза перебила его, ноющим голосом предлагая нам искупаться. Мы с Лилой проигнорировали ее призыв, и она сердито поплелась в воду.
Нам не было до нее никакого дела. Мы с гораздо большим удовольствием слушали, как Нино на чем свет стоит костерит отца.
Обманщик, симулянт, негодовал он, раздобыл себе через приятеля фальшивый бюллетень и наслаждается отдыхом в Барано. «Мой отец, – с отвращением заключил он, – есть олицетворение вызова общественным интересам». После чего он без всякого перехода вдруг сделал нечто неожиданное – притянул меня к себе и крепко поцеловал в щеку, сказав: «Как я рад тебя видеть». Затем, смутившись, как будто этим знаком внимания ко мне нанес обиду Лиле, обратился к ней со словами: «Можно, я и тебя поцелую?»
– Конечно, – любезно разрешила та, и он легонько коснулся губами ее щеки.
После этого он заговорил о пьесах Беккета. Ему страшно понравились персонажи, по шею закопанные в землю, и рассуждения Беккета об огне, который разжигает в нас настоящее, и, хотя он потратил массу времени, пытаясь отыскать среди тысячи реплик, произносимых Мэдди и Дэном, точную фразу, упомянутую Лилой, идея о том, что жизнь полнее, если ты слеп, глух и нем – а может, лишен еще и обоняния и осязания, – сама по себе крайне интересна.
По его мнению, она означает следующее: надо освободиться от всех фильтров, мешающих ощущать вкус жизни здесь и сейчас."
"Лила немного растерялась и сказала, что много об этом думала, но подобная жизнь, жизнь в чистом виде, кажется ей довольно страшной. «Жизнь без возможности видеть и слушать, говорить и слушать, то есть жизнь без формы и содержания, – это не жизнь, а дрянь», – взволнованно воскликнула она.
