«Ее главный недостаток, – напористо сказал он, – заключается в том, что она не признает мнений, отличных от ее собственного. Так что бери от нее все, что она может тебе дать, но иди своей дорогой». Затем он вернулся к журналу, для которого профессор Галиани тоже иногда писала статьи, и вдруг как бы невзначай вспомнил про Лилу: «Если сможешь, передай и ей журнал, пусть тоже почитает». Я не стала уточнять, что она давно ничего не читает, что теперь она уже не та, что была, она теперь синьора Карраччи, и если в ней что и сохранилось с былых времен, так это несносный характер.
Я предпочла перевести разговор на другую тему и спросила, как поживает Надя. Нино ответил, что она собирается с родителями в Норвегию на автомобиле, а остаток лета проведет в Анакапри, где у ее отца семейный дом.
– Ты к ней поедешь?
– Может, раз-другой и съезжу. Мне учиться надо.
– Как твоя мама?
– Спасибо, хорошо. Едет в Барано. Наконец помирилась с хозяйкой.
– Ты тоже с родителями едешь?
– С отцом? Ни за что на свете.
Я поеду на Искью, но сам по себе.
– И куда именно?
– В Форио, к другу. Родители оставляют ему целый дом, будем заниматься… А ты?
– Я до сентября работаю в книжном.
– И на августовские праздники тоже?
– На праздники нет.
– Тогда давай к нам, в Форио, – улыбнулся он. – Дом большой, места всем хватит. Может, и Надя на два-три дня приедет.
Я тоже изобразила улыбку. На Искью? В Форио? В огромный дом, где не будет взрослых? Помнит ли он Маронти? Помнит ли наш поцелуй? Я сказала, что мне пора.
– Я еще зайду, – пообещал он. – Расскажешь, как тебе журнал. – Он сунул руки в карманы и тихо добавил: – С тобой интересно разговаривать.
На самом деле говорил в основном он сам. Но меня затопило чувство гордости; значит, ему со мной хорошо. «С тобой тоже», – пробормотала я, хотя за нашу встречу произнесла всего пару слов, и хотела уже с ним проститься, когда произошло нечто неожиданное и вогнавшее нас в смущение. Тишину воскресного дня разорвал громкий крик.
Я подняла глаза и увидела Мелину: она высовывалась из окна, размахивала руками и кричала, стараясь привлечь наше внимание. Нино недоуменно обернулся, и Мелина завопила еще громче. Она выкрикивала одно имя: «Донато!», и в ее голосе смешивались счастье и мука.
– Кто это? – удивился Нино.
– Мелина, – ответила я. – Ты что, ее не помнишь?
Его лицо омрачила тень неудовольствия.
– Она на меня злится?
– Не знаю.
– Она кричит: «Донато».
– Ну да.
