Да, она надеялась хоть на несколько часов вырваться из колбасной лавки и окунуться в мой мир, познакомиться с профессором Галиани, поговорить с ней. Она думала, что найдет способ себя показать. Лила знала, что нравится мужчинам, – она всегда им нравилась. Но в доме Галиани она почувствовала себя немой, неуклюжей и некрасивой. Она подробно описала каждый эпизод: как мы сидели рядом, но ее никто не пытался вовлечь в разговор; как мне то и дело предлагали то пирожное, то воду, то сок, а ее как будто не видели; как Армандо показал мне семейный портрет XVII века и добрых пятнадцать минут рассказывал, кто на нем изображен, а на Лилу ни разу не посмотрел, как будто не сомневался, что она все равно не поймет ни слова.
Они ее не приняли. Она им была неинтересна. В тот вечер Лила впервые осознала, что отныне ее существование будет ограничено Стефано, колбасными лавками, женитьбой брата на Пинучче, редкими разговорами с Паскуале и Кармен и мелкими стычками с семейством Солара. Скорее всего, она записала эти свои впечатления либо в тот же вечер, либо рано утром, придя на работу в лавку.
Ею владело одно чувство – чувство того, что она проиграла.
Впрочем, в машине по дороге домой она никак его не проявила, наоборот, всячески старалась показать, как она разочарована. Как только она уселась рядом со Стефано, тот обиженно спросил, хорошо ли мы провели время. Меня все еще не отпускало радостное возбуждение, и я промолчала, предоставив Лиле возможность ответить. Та не замедлила ею воспользоваться, чтобы уколоть меня побольнее.
Она на диалекте пожаловалась мужу, что в жизни не видала такой скучной компании и что лучше бы мы с ней сходили в кино, а потом – вот уж чего я от нее не ожидала! – нежно погладила Стефано по руке, лежавшей на рычаге переключения передач. Этим жестом она как будто говорила мне: смотри, у меня-то есть муж, хороший, плохой ли, не важно, но он мой, а у тебя нет никакого, ты знаешь кучу вещей, но не знаешь в жизни главного – что значит быть с мужчиной. «Телевизор смотреть – и то интереснее, – добавила она.
– Сплошное занудство. В доме ни одной картины, ни одной вещи, купленной нынешними хозяевами. Мебели лет сто, не меньше, а дому – все триста. Книги – да, есть и новые, но в основном старье; ветхие, пыльные, сразу видно, что их давным-давно не открывали, какие-то древние своды законов, история, науки всякие, политика. В этом доме все только и делают, что читают да учатся, и их предки читали да учились: и отцы, и деды, и прадеды.
