Не вовремя я отвлекся, баклан!
Успеваю лишь нырнуть в сторону, как рядом со мной обрушивается хлипкий офисный стул и разлетается на куски.
Тут же в архив влетают пацаны.
– Не подходить! – ору в приступе бешенства. – Он мой!
Краем глаза замечаю, как Тимур одергивает Миху. И оба замирают у стены.
Вот только попкорна в руках не хватает.
А с другой стороны… Не каждый день доведется увидеть начальника в драке. Честно сказать, один случай на миллион. Но за Владу, за нашу порушенную жизнь я и грохнуть готов.
Подгоняемый слепой яростью, кулак словно снаряд летит к цели и врезается в скулу противника.
Классический хук. Игорь от неожиданности чуть не падает. Лишь на секунду припадает к стене, а затем несется в глубь архива.
Вечер поздний и персонала тут нет. Как нет и выхода в конце комнаты- коридора. Далеко не убежит. В заложники никого не возьмет.
Словно охотник, преследующий дичь, прислушиваюсь к быстрым шагам. Доктор мечется из стороны в сторону. Ищет запасной выход. Дурак!
Мимоходом скидываю на пол коробки, а сам, метнувшись в другую сторону, поджидаю добычу.
И как только Игорь врезается в меня на полном ходу, снова бью в будку. Выверенным резким движением откидываю врага на пол. Усевшись сверху на брыкающегося доктора, хватаю его за грудки.
– Говори, сука, если жить хочешь… – трясу что есть силы.
От ярости, клокочущей в груди, перехожу на тихое угрожающее рычание.
– Говори… – выдыхаю снова.
В глазах Игоря мгновенно отражается неподдельный ужас. Привык к мажорчику в кабинете и никак не ожидал увидеть бешенного медведя.
– Я жду, – повторяю еще тише.
– Мой отец любил твою мать, – лепечет Игорь, старательно подбирая слова. Видимо, от страха все мозги инеем покрылись.
– Да ну? – усмехаюсь криво. – И что дальше?
– Дай мне сесть, я все расскажу.
– Нет, – мотаю головой. – Ты не воспользовался шансом. Мне так удобно. А что чувствуешь ты… На это положить с прибором. Давай, рассказывай, – встряхиваю посильнее.
– Он любил ее безумно. Бросил нас с матерью. А эта стерва лишь посмеялась над его чувствами.
Отец сильно страдал, запил, а потом повесился, понимаешь?
– Нет, – усмехаюсь криво. – Жизнь моей маменьки, твоего папаши, какое это имеет отношение к нам? Мы живем свою. Вернее, я живу, а ты свою два года назад спустил в унитаз.
– Из-за твоей матери моя жизнь превратилась в хлам. Отец стал как больной. Только о ней и говорил. У него была великая любовь…
– А полиция наверняка квалифицировала его действия как преследования, – замечаю ехидно.
