— Вы сказали, что он был единственным у меня в колледже. Мы не были единственными друг у друга. Будто я была верна, а он нет.
Она не сердится, и она не застигнута врасплох, и даже не в замешательстве. Она застряла где-то между усталостью и равнодушием. В непрекращающемся состоянии неопределенности, терзаясь между обидой, которую не выразить словами, и сытостью по горло, чтобы уступать этому и дальше.
Ей нужно справляться с этим. Мне нужно, чтобы она делала это, если я собираюсь помочь ей спасти брак.
— Я знаю об этом, миссис Карр.
Так же, как и вы.
Эллисон улыбается улыбкой больше похожей на гримасу. Ее лицо искажается давней обидой и позором.
— Вы думаете, что я глупая? Что я изначально знала, какой он мужчина и все равно вышла за него замуж, и я этого заслуживаю?
— Это не моя работа — думать об этом, миссис Карр.
— Точно,— ухмыляется она. — Ваша работа — лишь указывать нам на то, какие ошибки мы совершаем в спальне. — (Я открываю рот, чтобы возразить, но она поднимает руку, останавливая меня.
) — Я поняла это, знаете ли. Все мы подписались на это. Все мы знали, куда и на что идем. Но от этого все не становится менее унизительным.
Я смотрю на нее — по-настоящему смотрю — и у меня начинает кружиться голова от внутреннего смятения. Конечно, она красивая — как и все они, — но Эллисон абсолютно безупречна. У нее на лице присутствует легкий макияж, и нет никаких признаков вмешательства пластических хирургов или инъекций. Крошечные веснушки усеивают ее тонкий нос, создавая ей практически невинное, юное очарование.
Тот факт, что она не пытается скрыть эту часть себя, которую общество посчитало бы изъяном, меня интригует. Черт, это придает ей вид задиры. Легкий акт неповиновения, такой невероятный способ сказать «Да пошли вы!» миру, который прославляет самовлюбленный и фальшивый образ жизни.
Пламенный ореол рыжих волос Эллисон спадает волнами ей на плечи. Они густые и тяжелые, но не чрезмерно уложенные и выпрямленные. Они… как она. Простые. Классические. Идеальные.
— Куда ты смотришь? — спрашивает она, ее голос пропитан смесью раздражения и изумления.
— На тебя, — слова вылетают из моего рта, прежде чем ложь сможет задушить правду.
Дерьмо.
— Почему? — меньше раздражения, больше изумления.
— У тебя веснушки.
Один уголок ее рта изгибается, и она скептически приподнимает бровь:
— Да, веснушки. Может, хочешь пересчитать мои родинки? А еще могу найти для тебя парочку шрамов.
— Нет. Я имел в виду, что они мне нравятся.
