В тот же вечер Погорелов собрал в вещмешок все, что мог, и пошел к женщине. Они сидели долго и пили вкусный горный чай, и дочка уснула с комком сахара в ручке. А потом что-то произошло. Зухра вдруг посмотрела ему в глаза – даже нет, глубже, – и он понял, что она захотела отблагодарить этого доброго большого русского. Всем, чем могла, самой мелочью. И она легла к нему в постель, раздевшись сама.
Погорелов очень старался убедить Когана, что у них возникли чувства, а не просто грязная половая связь с нуждающейся женщиной.
Он и правда относился к Зухре, как к жене, как к возлюбленной. Так вот и повелось.
И тогда Коган догадался, что произошло. Теперь важны были детали.
– Кому и что вы передавали на трассе возле источника в районе поселка Месири?
– В Месири?
Погорелов уставился на Когана. Лицо солдата перестало светиться нежностью и мечтательностью, и он снова как будто вернулся в серую пыльную действительность. Он озадаченно смотрел на следователя, соображая, откуда тот мог узнать. Но потом пришел к выводу, что органы знают все.
И раз его вызвали, значит, про него и его поездки все знают. И уж совсем скверно отпираться, когда уже столько рассказал, когда заслужил вроде бы понимание и расположение гражданина начальника.
– Так это… Зухра просила сестре передать. Там же ничего такого и не было. Носки вязаные из шерсти, пара платков, кажется, душегрейка меховая на холода. Даже продуктов не было. Это уж я от себя добавил…
– Сколько раз?
– Добавлял сколько раз? Два раза.
– Кому, говоришь?
Коган спрашивал таким тоном, будто сочувствовал и этому человеку, и женщине.
Очень трудно было не выдать своего волнения. И весь многолетний опыт работы следователем сейчас помогал держать себя в руках и продолжать играть свою роль.
– Да сестра она вроде Зухре. Я так понял. Да и не старался я разобраться. Ну, близкий человек, чего не передать тряпки?… Виноват, конечно, но вреда-то никакого.
– Вреда, говоришь, никакого, – тихо повторил Борис, глубоко задумавшись. – Ладно, Погорелов, решим, что с тобой делать.
Шофер смял в руке пилотку, но голос его оставался спокойным.
– Что, на фронт меня?
– Война идет, страшная война, Погорелов, – посмотрев бойцу в глаза, сказал Коган. – Весь народ или на фронте, или работает, из кожи вон лезет, чтобы фронту помочь, Родине. За такие проступки, конечно… Здесь ты не останешься, больше возить грузы не разрешим. В автоколонну тоже не вернешься. Пока посидишь под замком. Вроде гауптвахты.
