"Индийский поход. Атаман
Глава 1
Сикхи — это острый камень, рожденный рыхлой землей Пенджаба, обильно политой кровью. Это вызов исламу и индуизму, это суровые бойцы-язычники, объединившиеся в воинские сообщества мисали, это угроза Кабулу и Дели… Кто бы ни пытался мне объяснить, кто такие сикхи, неизменно запутывался в своих оценках. Само понятие сикхизм несло в себе столько противоречий, что десятилетия требовались, чтобы разобраться. Особенно если пытаться это сделать сквозь призму личности их вождя Ранджита Сингха — в рассказах его врагов, моих спутников, вырастала фигура гиганта-недомерка, полного всевозможных пороков, вроде пьянства и сладострастия, постоянно нарушающего главные заповеди всех гуру сикхского учения, но при этом сумевшего объединить тех, кто вдохновлялся личным самосовершенствованием и был исполнен религиозного рвения, тех, кто привык жить с меча.
Они подчинились ему, склонили свои гордые головы перед его внутренней силой…
Как такое возможно⁈
Я успокаивал себя мыслью, что вся эта путаница, эта непостижимость потенциального союзника привычными мне оценками — всего лишь часть одной огромной кометы по имени Индия.
Она летела сквозь века — сверкающая, пряная, загадочная, ни на что не похожая, экзотичная для пришельцев, притягательная и отталкивающая. Мне было понятно, что постичь ее до конца мне не дано, что я так или иначе многое пойму неправильно, искаженно, что сикхи — это всего лишь одна грань многогранного индийского кристалла. Яркие одежды, странные захватывающие танцы, полные чувственности и эротизма, необычная еда, броская вызывающая эстетика, многообразие типажей, сочетание несочетаемого, блеск и нищета, спаянные воедино, сгорающие на кострах вдовы… Буйные краски природы словно наложили свой отпечаток на жителей Индостана, только здесь могло родиться такое безумие разных начал.
Все это ждало меня за Хайберским проходом — длинным извивающимся ущельем, то расширяющимся до размеров приличной долины, то превращающегося в узкую щель. Я, словно младенец, протискивался сквозь лоно, чтобы заново родиться, чтобы увидеть новый свет, новый сказочный ослепительный мир.
Позади оставался старый, исламский — суровый, но понятный, отчасти примитивный, но логичный. Аскетичный, догматичный, фанатичный, со множеством ограничений и правил, с жестоким отношением к женщине, с неприятием кафиров — он был для меня если не открытой книгой, то, как минимум, постижим. Чего не скажешь об Индии, в которую я так стремился.
