— Принимая в соображение краткость времени, кое путешественник в проезд чрез чуждые страны может уделить наблюдению предметов, не относящихся прямо к его цели, имею сообщить следующее наблюдение: погоды нам благоприятствуют, период дождей завершился, реки не выходят из берегов, жара отступает, жизнь торжествует…
— Господин главный географ! — прервал его я. — Разрешите украсть вашего спутника на несколько минут?
Волков близоруко заморгал, дернул к носу лорнет.
— Петр? — повторил он, как будто в первый раз приветствовал меня на автомате.
— Откуда вы? Какими судьбами?
— Все потом, Федор Исидорович. Мне нужен Рерберг, — излишне жарко ответил я.
— Не имею намерения вас сдерживать, юноши, — учтиво поклонился Волков и отошел в сторону, снова улетая в свои научные дали. По-моему, он пребывал в эйфории — Инд, Пенджаб, есть от чего закружиться голове.
Женя бросился ко мне с объятиями.
— Что с сотней? — резко бросил я, отстранившись и все еще пылая от ярости.
Рерберг смутился.
— Тут такое дело… Я был бессилен…
Я схватил его за грудки.
— Женя, хорош юлить! Говори, как есть!
Подпоручик не стал возмущаться. Напротив, он погладил меня по плечу, пытаясь успокоить.
— Петр Василич! На сотню пытались поставить Нестреляева. Он сразу к Марьяне подкатил. Ну и…
— Что⁈
— Цела Марьяна, цела. Нестреляеву голову проломили. За это всю сотню выпороли."
"Зубами заскрипел так, что почувствовал во рту крошево. На меня будто вылили ушат холодной воды.
Как-то я в своих странствиях отвлекся от действительности, где царили суровые нравы, где нагайка гуляла по спинам казаков, вызвавших гнев начальства, а солдат прогоняли через строй, наказывая шпицрутенами. Но это мои люди! Всё, Матвей Иванович, не будет у нас с тобой любви и консенсуса! Решили с наезда начать, чтоб я, значит, из-за сотни в контры не полез?
— Где? — прохрипел я.
Рерберг меня понял.
— Еще на том берегу. Ждут своей очереди на переправу.
— Черехов! Черехов! Кто видел Черехова? — раздался поблизости голос платовского ординарца и племянника по жене Василия Кирсанова.
Как мне ни хотелось огрызнуться или затаиться, откликнулся:
— Здесь я!
— Атаман зовет!
— Так он меня выгнал! — окрысился я, заиграв желваками.
— А теперь зовет, — ухмыльнулся подъехавший на буйном жеребце офицер.
— «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», — процитировал я еще не написанные строчки Грибоедова.
