Атаман становится символом неповиновения!
Он сделал шаг ближе к военному министру.
— Я приказываю. Немедленно подготовить приказ об аресте всей семьи Платова. Его супруги, детей. И семей всех полковников, что пошли за ним. Всех, кто замешан в этом своеволии.
Вязмитинов отшатнулся. Арест семей? Это… это уже слишком. Это удар не только по Платову, но по всему донскому казачеству.
— Ваше Императорское Величество… — пролепетал он, пытаясь найти нужные слова. — Это может… вызвать бунт в войсках на юге.
Платов… он очень популярен среди казаков. Его называют «батькой». И… и потом. Казаки, что ушли на Хиву — они ведь… не принимали присяги Вам, Ваше Величество. Они присягали покойному Императору Павлу. Формально измены нет. Это… это не предательство короны. Это лишь… неведение.
Александр взорвался.
— Неведение⁈ Это дерзость! Это чудовищное своеволие! Присяга Императору есть присяга России!
Он резко отвернулся от Вязмитинова, его синий домино закрутился в вихре.
— Мне… мне душно здесь. Я хочу… свежего воздуха."
"Он быстрым шагом, почти бегом, двинулся прочь от пораженного министра, прокладывая себе путь сквозь толпу ничего не подозревающих масок. Вязмитинов, оловянный лоб, не понял главного: этот поход, его успехи — это живое доказательство правоты покойного батюшки, это личный вызов его преемнику, пришедшему к власти благодаря заговору, вдохновителями которого были англичане, желавшие предотвратить индийскую авантюру Павла Первого.
Об этом уже открыто шептались и… смеялись! Чем дальше, тем больше. Британская марионетка, не имеющая ни сил, ни возможностей обуздать энергию подвластного ему народа! Так про него говорили в петербургских салонах.
* * *Генерал-майора Платова на сикхском берегу встречала триумфальная арка. Снаружи она была покрыта красным сукном с золотой отделкой, а внутри обшита желтым шелком. Чтобы достичь павильонов, приготовленных для встречи, атаман и его свита проследовали сквозь живой коридор из всадников, неподвижно замерших шпалерами.
Горячие кони стояли недвижимо — каждый был укрыт драгоценным тканым узорчатым одеянием от ноздрей до хвоста, лишь глаза сверкали сквозь вырезанные окошки. Их темноликие наездники в блестящих латах хранили грозное молчание, но тальвары оставались в ножнах, усыпанных самоцветными каменьями.
