— Давайте погибать не тупо — бах-бах! — давайте погибать с огоньком? — оскалился Иван.
Я даже подумал, что у наследника престола от стресса за последние месяцы немного чердак накренился, но, кинув взгляд на парня, понял — нет, он спокоен и серьезен.
— Ваше Величество, если оббежать особняк и перелезть через забор…
— Выводите девушек и тех, кто не способен защищаться, — тут же ответил Иван Дмитриевич.
— Я должен вывести вас!
— Я не брошу своих людей тут. Точка.
Березкин матюгнулся и отскочил в дом, отдавать какие-то указания.
Я бы на его месте убедился, что к нам не залезут со спины, а не тащил туда ценный груз в лице цесаревича. Тут хотя бы есть шанс потянуть время, а там можно упасть в загребущие британские ручонки.
— Твое Высочество, ты ж понимаешь, что у нас скоро кончатся патроны и придется идти в контактный бой? — спросил я.
— Есть конструктивные предложения? — раздраженно спросил цесаревич.
Я поднял глаза к противному серому лондонскому небу. Кинуться в лобовую? Есть шанс на победу, но мне хватит одной удачной пули, а британцев слишком много.
И без моего щита наших точно сомнут.
Гранат бы каких-нибудь. Но у меня в запасе не было подобных техник, а обычная, даже если и завалялась у гвардейцев, не долетит.
Нужно было что-то, что выкурило бы противника прямо под наши пули и техники. Что-то, не требующее снятия моего щита и снижения концентрации.
Что-то простенькое, но эффективное…
Свет?
Я не был уверен, что стихия откроется. В конце концов, судя по подсчетам Разумовского, мое время на дополнительные плюшки истекло.
Но никто не мешал мне попробовать. Хуже от этого точно бы не стало.
Где я видел самый яркий свет?
Выбирать было особенно не из чего, если честно. И почему-то вспоминались не фары на тачках, не прожекторы на сценах и даже не огонь во тьме ночи.
Вспомнилась лампа в операционной над моей головой. Врачи суетились, переругивались… Никакой шторки, заграждающей мое лицо от кровавого месива, которым казалось мое тело, не было. Только кровь и слепящий свет лампы.
Глаза слезились и хотелось отвернуться, но я держался, держался изо всех сил.
Я всегда думал, что надо смотреть в лицо страху, и тогда этим страхом была лампа, потому что я знал: стоило ей померкнуть, все кончится. Я так жадно впивался взглядом в этот белый, беспощадный медицинский свет, что не понял, в какой момент зрение стало туннельным, а свет лампы — светом в конце тоннеля.
Я так отчаянно цеплялся за этот свет взглядом, что не заметил, как меня накрыла тьма.
