— Жалеешь, что не сам его прикончил?
— Да нет, — Коршунов покачал головой. — Я своё получил. Видел, как этот напыщенный индюк корчился от бессилия, когда вы его сыновей покрошили. Видел, как рухнула вся его спесь, когда понял, что деньги и связи не помогут. Этого достаточно.
Он раскурил трубку, приоткрыв окно."
"— Знаете, что самое забавное? Я ведь не из-за увольнения на них зуб точил. Плевать мне на работу — нашёл бы другую. Точнее, нашёл бы, если бы они не использовал свои связи, чтобы лишить меня возможности работать в этой сфере.
Дело в принципе было. Эти выродки считали, что могут с людьми как с вещами обращаться. Использовал — выкинул. Не угодил — растоптал. А то, что у человека может быть честь, достоинство — это для них пустой звук. Да что говорить, он собственную дочку не пожалел. Хотел её за Громова выдать, а та в итальянца нашего влюбилась… Что это за отец, который родную кровинку воспринимает, как товар для выгодной продажи?..
Я прикрыл глаза, вспоминая сегодняшний бой. Афанасий Уваров даже перед смертью не понял, за что умирает.
Для него убийство полусотни беженцев было чем-то незначительным, бытовой необходимостью.
— Они искренне не понимали, — сказал я. — Фёдор удивился, что я вломился к ним из-за «какой-то черни». В их картине мира простолюдины — это расходный материал, не более.
— Вот именно! — Коршунов с чувством ударил ладонью по колену. — И ведь не только Уваровы такие. Половина аристократии так думает. Может, не все до убийств доходят, но отношение то же самое.
Мы для них — говорящий скот.
Мимо промелькнул ночной патруль — четверо полицейских с фонарями и оружием. Они проводили нашу машину настороженными взглядами, но останавливать не стали.
— У тебя ещё двое в списке остались, — напомнил я. — Генерал Карагин и агент Рубцов.
Коршунов усмехнулся — резко, зло.
— О, эти фрукты покрепче Афанасия будут. Карагин — старый лис, за двадцать лет службы в контрразведке столько грязи на всех собрал, что его пальцем не тронешь. А Рубцов… Эта сука после того, как мне ногу взрывом оторвало, ещё и издевался.
Прислал письмо в духе: «Что, Коршунов, допрыгался? Теперь на одной лапе скакать будешь, как цирковая собачка».
В его голосе прорезалась такая ненависть, что в салоне словно похолодало.
— Когда-нибудь я до них доберусь. Может, не завтра и не через год, но доберусь. Только вот одного Афанасия мало оказалось. Думал, хоть чуть легче станет, а внутри всё та же пустота. Как была дыра в душе, так и осталась.
