Гаврила дремал на заднем сиденье, Евсей сидел рядом со мной, поглядывая на дорогу.
— Ваше Благородие, — начал он после долгого молчания. — А правда, что князь сам приказал Уваровых того?
— Правда, — кивнул я, не отрывая взгляда от дороги.
— Надо же… А я думал, аристократы друг друга не трогают. Вроде как круговая порука.
— Бывает и трогают, когда совсем зарываются. Уваровы перешли черту.
Евсей помолчал, переваривая информацию.
— Жалко Медведева с Лосём. Хорошие мужики были.
— Да, — согласился я. — Жалко.
Больше мы не разговаривали. Каждый думал о своём. Я — о предстоящем Гоне и тысяче дел, которые нужно успеть. Бойцы — наверное, о доме и близких.
Дождь прекратился, и солнце поднималось всё выше, разгоняя утренний туман. День обещал быть ясным. Хорошая погода для дороги, плохая для размышлений — слишком уж контрастировала с тем мраком, что надвигался на Пограничье.
Бурлак преодолел очередной пологий поворот лесной дороги, и вдруг прямо на пути я увидел странную фигуру. Слишком высокую и худую, чтобы быть человеческой.
Я ударил по тормозам.
— Твою мать! — вскрикнул рядом Евсей. — Бздых!
Глава 12
Колёса заскользили по раскисшей после дождя грунтовке, когда я вдавил педаль тормоза в пол. Бурлак занесло вправо, но я удержал машину на дороге, выкручивая руль влево. Сердце ухнуло куда-то в живот — ещё мгновение, и мы бы врезались в существо, застывшее посреди лесной трассы.
Предвестник. Я узнал его мгновенно, хотя слышал о таких тварях только в рассказах ветеранов. Почти трёхметровая фигура возвышалась над дорогой как кошмарное пугало.
Тощее до невозможности тело покрывала не кожа, а что-то похожее на высохшую кору старого дерева — серо-бурая, растрескавшаяся, с проступающими под ней узловатыми мышцами. Руки висели почти до земли, заканчиваясь не кистями, а веерами костяных отростков, похожих на голые ветви зимнего дерева. Но самым жутким была голова — вытянутая, как у лошади, с пустыми чёрными провалами вместо глаз и вертикальной щелью вместо рта. На груди, как и у обычных тварей, у неё свисали чёрные щупальца, пульсирующие в такт невидимому сердцебиению.
Только сейчас, когда машина остановилась в каких-то трёх метрах от твари, я заметил признаки, которые должен был увидеть сотню метров назад. На елях вдоль дороги белел иней, хотя утро выдалось тёплым. Лес молчал — ни птичьего щебета, ни шороха мелкой живности. В лужах у обочины поблёскивала тонкая корка льда, а воздух стал вязким и тяжёлым, словно перед грозой.
