Услышала неторопливые шаги, а потом меня одним резким движением перевернули на спину, грубо стряхнули с лица снег, чтобы позволить дышать и смотреть.
– Давно не виделись, – улыбнулся Расмус.
Я мысленно застонала.
Ну, конечно, этот ублюдок выбрался живым.
Я попыталась встать, лелея глупую надежду бежать, но тяжёлый сапог Расмуса ударил меня в грудь с такой силой, что мне показалось, я услышала хруст собственных рёбер. Хорошо, что от боли яд меня избавил. Жаль, он не мог успокоить колотящееся от животного ужаса сердце.
– На этот раз я решил не растрачиваться на разговоры и сразу стрелять, – заговорщески шепнул мне Расмус. – Добро пожаловать домой, Хель.
Он навёл арбалет мне на лицо и, приветливо улыбнувшись, спустил тетиву.
Глава 23
Кровь и плоть
Меня разбудила боль в груди. Петля на сердце раскалилась, сжалась, впиваясь и обжигая, словно Хоук отчаянно тянул её со своей стороны. Не в силах выносить эту пытку, я мысленно попыталась подтянуть нить к себе, чтобы хоть немного облегчить боль и суметь вдохнуть.
Нить вздрогнула и тут же ослабла, охладела, став почти ледяной, но тут же налилась ровным теплом. Моего сердца коснулись невидимые нежные пальцы, словно спрашивая, всё ли со мной в порядке.
Я не знала.
Я не чувствовала тела, вокруг было темно и тихо, но, кажется, я всё ещё жива. Поэтому я поторопилась успокоить Хоука и погладила нить в ответ. Раз Расмус не убил меня сразу, возможно, ещё получится выбраться. А если нет, то вряд ли помощь подоспеет вовремя.
Когда боль от нити утихла, появилась другая – плечо изнывало от свежей раны. А ещё саднило скулу – точно, вспомнила, Расмус решил напугать меня и выстрелил в снег у моей головы. Тогда я ничего не почувствовала из-за яда, но, похоже, болт задел щёку.
Ощущение собственного тела возвращалось нехотя, медленно и тяжело, будто я увязла в пруду с густой смолой, из которого никак не выбраться. Эта смола тянула меня на дно, хотя я изо всех сил тащила себя вперёд. Но тем не менее я всё же продвигалась к берегу и боль в этом очень помогала.
Руки затекли, плечи ломило. Совершив над собой гигантское усилие, я разлепила веки и заморгала, чтобы прогнать пелену с глаз.
Комната, которую я сняла на постоялом дворе, Расмус сидел на кровати и пересчитывал монеты в моём кошеле, а я лежала на полу, на животе, без рубахи, руки за спиной были намертво связаны от кистей до локтей, на ногах тоже были верёвки. Не то что выбраться – я пошевелиться не могла.
