– Только просто так не давай, в бумажку положи.
– В какую бумажку?
– Хочешь – в десять рублей, хочешь – в пятьдесят, хочешь – в тысячу, мне все равно. Главное, чтобы в бумажке была.
Усмехнувшись про себя идее с тысячей, Ирка достала десятку и отдала, гадая, когда же начнется то, ради чего цыганка и затеяла весь этот балаган. Та свернула купюру в трубочку, отдала Ирке, зажав в ее кулак, и вдруг сказала серьезно:
– Ох, у тебя горе будет, моя хорошая, только не вижу я какое. А потом – счастье. Ну-ка, дай руку…
Пальцы с грязными ногтями вцепились в Иркину ладонь.
– Была у тебя проблема, большая проблема, только ты ее решила, – бормотала цыганка, ведя по руке девушки. – Верно говорю, красавица моя? Вот белый человек, он тебе помог, а вот черный, ты от него убегала-убегала, но до конца убежать не смогла, так? Вижу, что будет, ты Тане верь, Таня тебе всю правду скажет, только Тане нужна другая бумажка, красненькая. Отдашь мне бумажку, я тебе доброго хочу, а злого тебе другие хотят, если с Таней поделишься, хорошее случится, получишь все, что хочешь.
Ирка смотрела на цыганку, внимательно слушала ее бормотание, вычленяя слова-приказы, и думала о том, что дед, как обычно, оказался прав. Нет никакого цыганского гипноза, а если есть, то на рыночных площадях среди этих грязных теток он не встречается. «Дай», «верь», «поделишься», «отдашь»… «Вставляет в однообразную монотонную речь приказные словечки, на подсознание пытается действовать. Только не очень-то умело».
– Откуда же у меня красненькая бумажка? – вслух спросила она.
– Сейчас таких и не печатают.
– Пускай голубая будет или зелененькая, тоже сойдет, – разрешила цыганка.
Ирка сокрушенно развела руками:
– Извини, дорогая. Тебе, может, и сойдет, но мне они и самой пригодятся.
«Все, конец эксперимента. Стоило потратить время, чтобы убедиться, что я могу повторить то же самое».
Она закрыла сумку и сделала шаг в сторону, как вдруг вслед ей раздалось недоброе:
– Стой, стой на месте! Если уйдешь, у тебя скоро дедушка умрет. Уже сейчас он болеет, только тебе не говорит.
Вернешься, отведешь от него беду!"
"В одну секунду Ирка полностью осознала, что имел в виду Гройс, говоря «огорошили, чтобы с места не сошла». Сознание ее разделилось на два голоса. Первый, панический, запрещал двигаться, требовал отдать все, что есть, лишь бы цыганка взяла свои слова обратно и сняла порчу. Второй звучал негромко, разделяя слова, будто с Иркой разговаривал старик, а не она сама успокаивала себя на базарной площади.
