Я выдохнул, разглядывая уверенно расправленные плечи, изящные ключицы, тонкую лебединую шею и…
Это еще что такое?
На ее шее был чертовски соблазнительный ошейник. Тонкая черная полоска и золотая вставка бренда."
"– Тебе идет этот ошейник, Бабочка, – сказал я, наклоняя голову набок и представляя, как срываю его с ее шеи и заменяю своими пальцами.
В тот вечер, на свадьбе Пауэлла, она не просто пробудила во мне голод, но и наставила на себя прицел. И я ведь думал, что давно отпустил прошлое.
Но ошибался. Каждый день с того вечера я думал о ней, о том, как поймаю маленькую бабочку и оборву ее крылышки.
– А тебе пошел бы намордник.
Мой взгляд замер на изящной шее, а в голове вдруг возник вопрос, по-прежнему она пахнет холодом и персиком, или это осталось в прошлом вместе с молчаливой девочкой в белой футболке с «Принцессой Лебедь»[2]?
Что-то невероятно приятное кольнуло меня чуть ниже живота.
Последний год в школе «Сиэтл Марин Хай» стал самым изматывающим для меня, кроме того, был наполнен по-настоящему яркими событиями: переговоры со скаутами сразу трех престижных университетов Штатов и одного канадского, усиленные тренировки ради того, чтобы попасть в Лигу, минуя университетский дивизион, ведь у меня совершенно не было времени для достойного старта, проблемы в семье, работа… Может, поэтому время пронеслось так быстро и незаметно? Многое проходило мимо меня, но не молчаливая девочка с бездонными глазами, так выделяющаяся из общего потока идентичных лиц и фигур.
Знаете, как бывает? Вы часто видите в коридоре школы знакомое лицо, ведь иногда встречали его в доме своей подружки, вы не знаете ее и даже понятия не имеете, как звучит ее голос, вам и не интересно это особо. Но однажды вы идете на второй этаж отлить, ведь на первом вовсю гремит вечеринка, парочки совокупляются в уборных и гостевых, не вызывая ничего, кроме тошноты. Громкая музыка осточертела, а идея после тяжелой тренировки заявиться на вечеринку девушки, с которой вы спите, уже не кажется такой хорошей.
День был ужасным, и ничто не способно исправить это. Так думал я, пока, оказавшись в темном коридоре, не услышал пение. Оно не было громким, да что уж там, едва различалось на фоне отзвуков дерьма, игравшего на первом этаже.
Я замер, смутно припоминая слова и мелодию.
«Рок в летнем лагере»[3]?
Я знал, кому принадлежит эта комната.
