Металлические двери лифта разъехались, и прежде чем Миллер спросил, зачем он вернулся, Аларкон выпалил свою новость.
— Что ты говоришь?! Как умер Келлер?
— Индиана сообщила мне это час назад, но не могла сказать больше — ее бывший муж, инспектор Мартин, вышел на связь. Индиана ехала в его машине. Ясно одно: смерть не была естественной. Готов поспорить: Индиана позвонила мне, чтобы я предупредил тебя. Что у тебя с телефоном?
— Попал в воду, придется покупать новый.
— Если речь идет о преступлении, как я подозреваю, у тебя неприятности, Райан.
Ты вчера ездил к Келлеру, прихватив пистолет, и, по твоим словам, немного потрепал его. Все это выдвигает тебя на завидную роль главного подозреваемого. Где ты был всю ночь?
— Ты в чем-то меня обвиняешь? — нахмурился Миллер.
— Я вернулся, дружище, чтобы тебе помочь. Хотел успеть раньше полиции.
Миллер с трудом сдерживал ярость, клокотавшую внутри. Смерть соперника была для него очень кстати, и он ничуть не сожалел, но Педро был прав — его положение аховое: у него есть мотив и была возможность.
Он поведал другу, что приехал на виноградник Келлера вечером, около половины седьмого, хотя на часы он и не смотрел; ворота были открыты, он проехал метров триста, увидел дом и круглый фонтан, притормозил у входа и вышел с Аттилой на поводке: псу было нужно пописать. Он постучал раза три, наконец открыла латиноамериканка, она вытирала руки о передник и сказала, что Алана Келлера нет дома.
Больше он не мог разговаривать: за ней следом вышла собака, блеклый лабрадор, виляющий хвостом, на вид совсем ручной, — но при виде Аттилы он принялся лаять. Аттила в свою очередь занервничал, стал рваться с поводка, и женщина захлопнула дверь у них перед носом. Он отвел Аттилу в грузовичок, снова позвонил, на этот раз дверь едва приоткрылась, и через щель ему сообщили на скверном английском, что Келлер вернется вечером и он может, если пожелает, назвать свое имя; он ответил, что лучше позвонит попозже.
Все это время обе собаки лаяли: одна в доме, другая в грузовичке. Он решил подождать Келлера, но не мог оставаться там, войти его не пригласили, и было бы странно, если бы он расположился в машине; разумней, заключил он, подождать за оградой.
Миллер погасил фары и припарковался так, чтобы хорошо видеть въезд в имение, освещенный старинными фонарями.
— Ворота так и оставались открытыми нараспашку.
