И когда где-то после двух ночи он вспомнил о голодных котах и засобирался уходить, многие, в том числе и виновник торжества, еще продолжали сидеть.
На самом деле за котов Емельянов не переживал — они были «люди» привычные. Часто он не возвращался домой ночевать, находясь на очередном серьезном задании, поэтому каждое утро перед уходом на службу оставлял им двойную порцию их еды. А коты уже научились эту еду растягивать на весь день.
Емельянов помнил, как где-то в половине третьего он с другом Николаем плелся по Ленина, горланя на ходу какие-то песни.
Потом на пути им попался открытый всю ночь гастроном. Они взяли еще водки и закуски — черствую булку, какую-то колбасу, которой Емельянов так и не ел: была у него такая особенность — когда он пил много, то не любил закусывать.
Последнее, что Емельянов запомнил, как они оказались где-то в районе горсада. Сидели на скамейке, пили водку, говорили по душам — Емельянов уже и не помнил, о чем. Единственное, что он вспомнил — как долго не мог понять, почему сослуживец называет его Константином: он привык, что он просто Емельянов, отзывался и на Емелю, хотя терпеть не мог этого прозвища.
А то, что он Константин, уже забыл. Надо же — Константин…
Было около половины пятого, когда они оказались на площади Мартыновского, в самом центре, возле остановки. Чуть поодаль, возле ресторана «Киев», была ночная стоянка такси."
"Николай соображал лучше, поэтому именно он остановил такси, которое и отвезло их обоих домой. Емельянов жил на улице Льва Толстого, его выгрузили первым.
Он еще помнил, как поднимался по железной лестнице парадной на свой третий этаж, как открыл дверь квартиры и прямо в одежде рухнул на кровать. Страшно было даже подумать, сколько он выпил — две бутылки, три? Поэтому получил весь комплект — мучительную головную боль, тошноту и ужасающий запах во рту…
Но кошмары на этом не закончились. На него мгновенно, едва он пошевелился, уставились две пары глаз, обладатели которых уселись на краю его нерасстеленной постели.
И с каким же укором они смотрели на него!
Люди не могут так смотреть. В этих глазах было столько молчаливого презрения и возмущения слабостью пустого характера Емельянова, что он покраснел от стыда.
Страшно было даже представить, что сказали бы ему коты, если бы умели говорить! Емельянов почувствовал себя совсем конченой тварью. Пошевелил рукой, пытаясь их прогнать, но коты никак не отреагировали, даже не пошевелись.
