– Эй, – подошёл Песцов поближе к зияющему отверстию, – Надежда свет-Константиновна, ау? Мадам Крупская, вы как там?
Не дождавшись из глубины никакого ответа, надел шлем, включил лампочку и, уже не мешкая, полез внутрь. Спускаться пришлось по скобам, вмурованным в бетон, правда, спуск оказался недолгим. Насчитав всего пару десятков скоб, Песцов разжал руки, приземлился и оглядел весьма безрадостную картину. Надежда Константиновна лежала на полу и судорожно хватала губами воздух.
Она очень нехорошо дрожала всем телом, изо рта тёмной струйкой текла кровь, из-под рук, прижатых к груди, тоже сочилась влага, липкая, пенящаяся, только почему-то не красная, а иссиня-чёрная. Дополнял картину сейф. Маленький, устроенный в стене, из полуоткрытого нутра торчало хитрое, явно телескопическое жало.
И на острие его пенилась, застывая, багрово-чёрная масса…
– Опаньки. – Песцов подошёл поближе, прищурился на лезвие, понюхал, поцокал языком, вздохнул.
– Вот это да.
Старуха полезла в сейф, не подумала о ловушке и напоролась на остриё. Как пить дать, отравленное. Со всеми последствиями, как втекающими, так и вытекающими. И с весьма запланированным исходом.
Если на здравую голову, то дальнейших вариантов могло быть два. Первый: повернуться и уйти. Второй: опять же уйти, вколов на прощание иголку «блаженной смерти», чтобы не мучилась. Но это на здравую голову, Песцов же в тот момент действовал, а не думал и о здравомыслии отнюдь не печалился.
Он кинулся к старухе, вколол обезболивающее, похлопал по щеке:
– Держись, милая, держись, мы тебя сейчас в стационар…
Расстегнув на ней куртёнку, он мигом располосовал свитер, стрельнул во все стороны пуговицами блузки, глянул – ну да, пневмоторакс, хвала Аллаху, открытый, из раны свободно льёт кровь, наполненная пузырьками воздуха и чёрная, как пить дать, от действия каких-то компонентов яда… Эка невидаль, на войне как на войне, закроем сейчас, чтобы лёгкие вконец не опали…
…И только тут Песцов присмотрелся как следует к телу, из которого текла ядовитая кровь.
И увидел, что это тело, принадлежавшее мнимой старухе, было молодым и одуряюще прекрасным.
«Такую бы фигуру да настоящей Крупской, – посетила его идиотская и совершенно неуместная мысль, – может, и не было бы в семнадцатом году никакой революции.
