Меня действительно ведут в тот подвал, где пытали для того, чтобы я подписала бумагу о своем якобы долге. Не помня себя от ужаса, я рванулась по холлу, не разбирая, куда лечу. Но уже шагов через десять Кирюха догнал меня, поймал за руку и резко завернул за спину. Я взвыла. Он нажал еще сильнее, боль стала нестерпимой, и я заорала во весь голос. Проходящая мимо парочка горничных замерла от страха.
– Помогите! – взмолилась я.
Но женщины лишь опустили головы. Из моей груди вырвался совсем уж отчаянный вой, и горничные, подобрав длинные форменные юбки, прыснули по коридору прочь.
А я краешком сознания подумала: «Почему он это делает на глазах у других? Ведь в санатории действует неписаное правило: все гнусности совершать втихаря...»
Объяснение я услышала тут же. Кирюха наконец отпустил мою руку, которая тут же повисла плетью, и произнес:
– Это тебе от меня лично. За Машку.
Перед глазами танцевали красные пятна, боль в руке была нестерпимой. Каюсь, мне в тот момент было совершенно наплевать на Марию. В голове билась единственная мысль: бежать, спастись самой.
Кирюха подтолкнул меня в сторону лестницы, ведущей в подвал. Я снова закричала, но административный корпус, казалось, вымер.
О, хоть кто-нибудь, услышьте мои крики! О, кто-нибудь, придите ко мне на помощь! Костя, мой любимый, где же ты? Неужели ты не чувствуешь, как мне плохо?"
"Но никому я была не нужна. И всему миру было наплевать на мои страдания. На моих глазах выступили слезы, и я закусила губу, чтобы не доставлять мучителям радости видеть меня рыдающей.
Хотя что там говорить: я не Зоя Космодемьянская, и уже чувствовала себя сломленной. Когда Кирюха втолкнул меня в подвал, все во мне надломилось окончательно. Потому что среди тех, кто там присутствовал, оказался человек, которого я совершенно не ожидала увидеть.
Константин, мой Костя, собственной персоной, сидел за столом по правую руку от седого карлика. Он посмотрел на меня холодно, отстраненно – словно на лягушку на лабораторных опытах. В его глазах я не прочла ни отголоска любви, ни тени сочувствия.
Ни взглядом, ни незаметным жестом он не сделал ни малейшей попытки меня приободрить. Наоборот, скривил губы и отвернулся.
Слева от директора сидел еще один мой мужчина. Георгий Семенович Старцев. Однако и в его лице – когда-то таком внимательном, заинтересованном – я не увидела ни капли сострадания. Он вперился в меня тяжелым взглядом, словно пытался высосать у меня мозг. Ну, а третьим, конечно, был седой тролль со своим властным взором.
