И тревожно произнесла:
– Боже мой, Бэльчонок! Да на тебе лица нет! Что случилось?
Голос ее звучал настолько участливо, что я мгновенно забыла все ее недавние подколки. И даже то, сколь беззастенчиво Катюха хвалилась, что «пользуется» моим Старцевым.
Слезы вновь застили глаза, и я пробормотала:
– Все ужасно. Я уезжаю.
– Как? Почему? – совсем уж переполошилась она.
И я хоть и понимала: Катьке не столько хочется послушать мое нытье, сколько просто любопытно (сплетни-то она разносить обожала), а не удержалась. Всхлипнула:
– Доста-ало меня тут все! Я просто с ума сойду – если здесь останусь!
Теперь Катюха присосалась ко мне покрепче рыбы-прилипалы.
Строго произнесла:
– Так, Бэлка. Прекрати истерику. Пошли.
И потянула меня прочь от жилого корпуса – в сторону здания, где располагался бар.
– Тебе нужно выпить. Пошли, пошли. Я угощаю.
– Да не хочу я, Катя, отстань! Сказала же тебе: я уезжаю. Тошнит уже от этого поганого санатория!
– О, как тебя разобрало! – хмыкнула она. – И куда же ты уезжаешь?
– Как куда? Домой.
В Москву.
– Прямо сейчас? – подняла бровь Катерина.
Я упрямо повторила:
– Да.
– Хорошо, уедешь, – успокоила она. – Я обещаю. Только махнем с тобой пару рюмашек – как говорится, на дорожку! Тебе это не помешает.
И серьезно добавила:
– Я ведь вижу, Бэлка: ты на меня свысока поглядываешь. И правильно нос задираешь, я сама понимаю: ты умная, образованная, с моими девятью классами не сравнить. Но сейчас уж поверь мне, колхознице: нельзя тебе никуда ехать. Остановись, успокойся, выпей чего-нибудь покрепче, водка будет в самый раз.
Примем по паре рюмок, поболтаем, приведем тебя в норму – а потом ехай себе, хоть в Москву, хоть куда.
...Так мы оказались в баре. Искусителем Катюха оказалась умелым. Сначала заказала невинный графинчик на сто граммов... потом заявила, что под хорошую закуску это ничто... а дальше я уже и не сопротивлялась. К спиртному у меня привычки нет – после первой же рюмки в голове приятно зашумело, в горло ударило жаром, проблемы если не исчезли, то, по крайней мере, стали казаться совсем не глобальными.
И, конечно, выложила я Катерине все. И про свою одинокую жизнь в вечном женском царстве – что дома, что на работе. И про внезапно нашедшегося отца, давшего мне путевку в светскую жизнь. И со слезами про Старцева – который, кстати, мне чем-то отца напоминал. И про предательство Кости... Только про отцовские обвинения – будто Костя позарился на мои деньги – не рассказала. Очень уж стыдно было...
