Она огляделась, ища, куда бы сесть, сочла единственным приемлемым вариантом стул и уселась на него. Но спустя секунду снова подскочила. Не двигаться было выше ее сил.
— Да скажи ты хоть что-нибудь! — умоляюще крикнула она.
— Я соскучился, — ответил Григорий. — Я еще ни разу не видел тебя так долго.
Его признание снесло плотину. Яра кинулась к нему и попыталась обнять, но Грач поймал ее за запястья.
— Пожалуйста, — попросил он, не давая ей подойти ближе, — не надо.
— Почему? — не поняла она. — Ты же сам только что…
— Вопрос не в том, чего хочется, а в том как должно, — спокойно ответил он.
— Я позвал тебя поговорить. И мы будем говорить. Садись.
Он кивнул головой на стул и отпустил ее руки, и Яра решила, что лучше послушаться. В конце концов, если он просто решит повторить то, что уже много раз говорил ей, она возмутится. Не выставит же он ее за дверь, правда?
Однако Григорий снова молчал, собираясь то ли с духом, то ли с мыслями. И Яра начала первой.
— Я должна извиниться, — вздохнула она, опустив глаза, смотреть на него было стыдно, — за то, что сказала вчера отцу.
Получилось, как будто бы ты меня заставил, а ведь все было не так…
— Тебе не за что извиняться, — нахмурился Григорий. — И Сокол прав. Вина за случившееся целиком и полностью лежит на мне.
— Да нет на тебе никакой вины! — воскликнула Яра, от волнения впиваясь пальцами в седушку. — Я же ответила. Мне же понравилось… — она сглотнула и вздохнула, это было сложнее, чем она думала. — Я же сама этого столько хотела.
Она кинула на него быстрый взгляд, встретилась с матовыми черными глазами и снова вернулась к созерцанию пола. На полу лежал светлый, почти белый ламинат, который ей не нравился.
— Если ты так хочешь быть виноватым, — пробурчала она, — то будь, но не за то, что поцеловал, а за то, что сбежал. И сообщение это… Ты правда так думаешь?
— Что думаю? — не понял Григорий.
— Что… ну… что это был только алкоголь…
Грач спрятал лицо в руках.
— Да не был я пьян, — пробормотал он. — Хотя, наверное, был, но не от выпитого.
Яре, выросшей рядом с ничего не стесняющейся Настей, всегда нравилось думать, что она непрошибаемая. Что ее очень сложно смутить и невозможно заставить покраснеть. Однако Григорий успешно доказал ей обратное."
"— В общем так, — сказал он и тяжело сглотнул, кадык дернулся вниз. — Мне пятьдесят семь лет. Из них тридцать пять я работаю с твоим отцом. Когда я впервые увидел тебя, тебе было полгода. Настя приехала в Контору и зашла в отдел.
