Фонари горят через раз, и я спотыкаюсь о кочку, костеря Алису на все лады: черт ее понес в эти дебри, чего ей не гулялось по центральной аллее, которая хорошо освещена?
Останавливаюсь и приближаю карту, чтобы понять, далеко ли до тех лавочек, где она любит сидеть, и вдруг слышу тонкий высокий голос.
— Пропусти!
Какой-то он до боли знакомый. Это что, Алиса?
Припускаю с центральной аллеи в ту сторону, откуда исходит звук, прямо через деревья, минуя тропинку, и застываю на месте метрах в пятнадцати.
Алиса прижимает к груди сумку, вжимая голову в плечи, а над ней практически нависает какой-то громила.
Вот дура, надо было догадаться отключить телефон и допоздна сидеть в каких-то закоулках!
Сразу понятно, чего ему от нее надо. И по-хорошему, я не должен ей помогать, она заслужила все плохое, что есть для нее у этого мира, но… Но что-то заставляет меня это сделать, будто пихает в спину.
Делаю шаг вперед, а потом громила слегка разворачивается, и я замечаю подозрительный блеск в свете фонаря.
Не понял, это что там такое торчит у него из кармана? Вглядываюсь и понимаю: бабочка, у самого была такая когда-то давно. Воображение сразу рисует, как он этой бабочкой мою Алису… Уже не сомневаюсь и выхожу из тени, отвлекая на себя громилу.
А потом все мешается в одну кучу, и я начинаю связно мыслить, только когда ощущаю резкую боль от того, что Алиса прикасается чем-то к моей щеке.
Щиплет настолько нестерпимо, что я инстинктивно хватаю ее за руку, чтобы прекратила.
А она берет и… дует так, как мама в детстве, когда обрабатывала мои ранки.
И плачет.
Наверняка от облегчения, что спас ее.
Спас, чтобы теперь выслушивать вопросы с претензией:
— Как ты нашел меня в парке, Назар? Почему ушел? Где ты был и почему не звонил?
— Тетя помогла найти тебя, рассказала, где ты любишь сидеть.
— Хорошо, — с сомнением кивает Алиса. — Но где ты был?
— Ездил к сестре в больницу, ее сбила машина.
Алиса охает, прикрывая рот ладонью, а потом вдруг хмурится и недоверчиво тянет:
— Подожди, какая такая сестра? Ты ведь говорил, что был единственным ребенком в семье!
— Говорил, — охотно подтверждаю я.
— Так и есть. Речь о двоюродной сестре, Соне, ей шесть лет. Она живет в Питере со своим отцом, и мы с ней очень плотно общались, пока они не переехали в том году.
Алиса сводит брови к переносице и подозрительно щурится, а я встаю с места и начинаю ходить взад-вперед по залу, описывая то, что произошло на самом деле, только не с Соней — с Софией.
