Мертвых везли, раненых. Обычнее дело опосля похода. Ну и золотца-рухляди взяли богато, а стало быть тоже надо доставить с бережением.
Уж когда подъезжали к Берестово, Дёмка высказал Андрею — тот уж и верхами шел, заживало на нем, как на псе. Одно слово — Гарм.
— Братка, я к тебе наведаюсь другим днем-то. Бражку ставь. — Тот кивнул безучастно, стараясь не глядеть в сторону берестовской крепостицы.
Выкриком заставил ратных своих поворачивать в Савиново и утёк первым."
"Берестовские своих встречали по уряду: выстроились бабы, дети, старики вдоль дороги, ждали.
Демьян первой увидел мать, за ней Машка-сестрица топталась, улыбалась, глядя на живых отца и братцев. Усмотрел Наталку, ожил весь, но улыбку с лица стер. И Аринку приметил. Стояла позади всех, тоненькая, как тростинка! Эва как…Видать тоже не радовалась жить-то. Вона, глаза по плошке, лик бледный. Даже коса блестит не так, как всегда.
Уж после бани пошли Дёмка с Фаддеем в бабьи хоромы. И не нечему тут дивиться! Опосля похода воину надобно душой отмякнуть, понять, ради кого и чего он кровь-то ворогам пускал, души отнимал.
А кто ж, кроме женщины может такое дать? Вот то-то же.
Мать, Маша… Кинулись, обняли, щебетали обо всем, кроме рати. Дом-то родной, люди близкие, да дорогие. Вот за что ратились-то!
Дёмка слушал мать, а сам думал о Шумском. Вот ему сейчас каково, а? Один там, в богатых хоромах, а слова теплого сказать некому. Думал, думал и придумал, чёрт чубатый!
Вечером надел рубаху чистую, накинул кафтан поверх плеч — тепло, нето — и отправился к Аришке.
Шел, травину жевал. Шапка на макушку заломлена, чуб богатый торчит, а рожа постная.
От ворот узрел рыжую — сидела на скамье у хоромцев, близ нее вился подросший щеня, игрался с палкой какой-то. Ариша руки уронила на колени, будто застыла, заиндевела. А как Дёмку увидела, подскочила.
— Здрав будь, боярич! — кинулась встречать.
Дёмка ухмыльнулся, смекитил — ждет вестей о Шумском, и тут же мысль родилась!
— Аринка, как ты тут, рыжая?
— Все хорошо, Дёма. Своим порядком идет.
Как ты-то? Не ранен?
Дёмка подошел к скамье, уселся, спиной привалился к стенке и морду такую изобразил, будто тоска его взяла, аж не вздохнуть. Аринка присела рядышком и смотрит. А глаза-то огромные, печальные…
— Я-то хорошо, Ариш. Токмо вот Андрюха… — и глазами погрустнел, шельмец. — Ранило его, ох как! Вот не знаю, что там с ним. Может уже…
Договорить не успел и обомлел! Аринка белая сделалась, будто смерть! Вскочила, заметалась и бросилась к воротам-то.
