Радовался, что такой дорогой подарок будет для дорогого друга! Дрожал над ней, аки над родным дитем, а потому и не рад был Аришкиному зову.
— Деда!! — Аришку внесло в гридницу. — Глянь!! Утресь Уля нашла на крыльце! Красивый какой.
— Утром, — привычно поправил дед. — И что орать? Ну щеня и чего? Откуда?
— Так не ведомо. Короб на крыльце оставил кто-то, — тут Ариша запнулась…
Ухватила мысль неясную, замолкла и сообразила — боярин Шумской, более некому. Жалилась вчера Андрею про Мавку-то, вот и… Вмиг Аринку накрыло румянцем счастливым.
— Что замолкла? Дай-ка, — взял дед толстопузого непоседу в руки, оглядел. — Эва! Аринка, так-то пёс непростой. Глянь, маститый. Кто ж такое дорогое подношение-то сделал? Не боярин ли Аким? К чему? Может, Демьян?
Вопросы из Михаила Афанасьевича сыпались, что горох, а Аришка смолчала, только засветилась улыбкой мечтательной, да глаза потупила.
— Не знаю, дедушка, — голосок дрогнул, да дед не заметил, любовался на светлого щеня, оценивал хозяйски.
— Дали — надо брать.
Ты вот что, Аринка, пса не балуй. Пусть растет злой — охранник получится, — сказать-то сказал, но уж знал, не послушается внучка. На руках таскать станет, возиться всячески и голубить.
— Он маленький же, жалко, — Аришка забрала толстопузого из рук деда, прижала к груди.
— Как звать станем? — Чудом Аришка сдержала язык свой, не сболтнула — Гарм.
— А как скажешь, дедушка.
— Ну тебя. Не до баловства. Нареки, как знаешь. Кыш! — Аринку снесло из гридницы в момент.
Пробежалась до амбара, присела на крылечко низкое и давай со щенём болтать.
Неждан-то, холоп, только диву давался — чудная девка, добрая, но чудная.
Почитай целый день и провозилась с малым псом. Тот бегал за Аришкой, переваливался потешно, словно гусёнок. Играл, тянул ее за подол зубками, а Аринка смеялась. Позже, когда уселась девушка за работу — кружева плесть, все никак не могла унять себя. Плетение не шло, а шло иное — взялась вышивать ладанку для Шумского. Так поглядеть, ладанки-то дарили близкие токмо: невесты, сестры, матери.
Но Аришка повод нашла — благодарность, а потому решила, что урядно и принялась за работу. Сметала мешочек малый, сложила туда церковной земли*, ушила накрепко. А уж потом вышивала мешочек поболее и не просто, а самыми красивыми нитями, да узорами. Повесила на кожаную веревочку и схоронила до времени в девичьем своем коробе."
"Так до ночи провозилась, а когда пришло время спать — не смогла. Все думала, мечтала, горела румянцем ярким.
