Я проводил ее взглядом, пытаясь понять, что у нее не в порядке с одеждой. И тут до меня вдруг дошло.
Джинсы! Чеченки в джинсах не ходят. Да и в брюках тоже. Никогда.
Значит, я живой и невредимый все-таки вырвался из войны. После стольких бед и приключений. Меня не убили и не ранили. А здесь уже не стреляют…
У меня ослабли ноги. Я присел на хлипкий грязный белый пластмассовый стул, который стоял рядом, но на который я не хотел садиться, чтобы размять тело, уставшее после сидения в кабине. Не чокаясь с дядей Сережей, я одним махом выпил свой стакан.
Водитель неодобрительно посмотрел на меня.
– А мне девушка улыбнулась… – пробормотал я задумчиво, – впервые за три месяца, представляешь?
Дядя Сережа понимающе крякнул и налил мне еще.
* * *Обратно я вернулся в срок, опоздав всего лишь на пару дней, и без приключений. Только уже на другой машине, которая была загружена дефицитными в то время стеклопакетами. В общежитии меня встретили довольно приветливо, чему я несколько удивился. Каждый считал своим долгом подойти ко мне, похлопать по плечу, пожать руку и радостно обматерить.
Все отмечали мой посвежевший вид, наклонялись ко мне ближе и по-свойски интересовались, скольких девушек я успел за это время трахнуть. Мне пришлось отшучиваться и вертеться в кольце гогочущих и хлопающих меня по плечу мужиков. А когда я позвал помочь ребят выгрузить еще несколько ящиков водки и нарзана, то общая приветливость сразу же превратилась в бурю явного и неприкрытого восторга.
Один ящик я самолично занес в комнатку, где жил бригадир с мастерами.
Заботливо убрав водку под кровать и заслонив ее от нескромных взглядов тумбочкой, усатый Гриценко (Пан атаман Таврический, как мы называли его) отвел меня в сторону, оглянулся, кашлянул, взял меня за верхнюю пуговицу на рубашке и принялся с задумчивым видом покручивать ее. Это означало, что он размышляет. Этот его жест обычно раздражал меня, но не всегда человек может вести себя с начальством так, как ему хочется.
– Я тут подумал… – гнусаво проговорил он и умолк.
Я, пользуясь тем, что он не смотрел мне в глаза, неприязненно рассматривал его переносицу и ждал продолжения речи. Что он там подумал, мне было все равно. Другие заботы и мысли одолевали меня в этот момент.
– Я закрыл тебе все дни, что ты был в отъезде. Половину мне отдашь, – проговорил он и вскинул на меня красноватые, с прожилками глаза, явно ожидая горячих слов благодарности.
– О чем речь, Петрович! – не обманул я его надежд.
