— Ты не узнавал?
— Не узнавал, — признался Трошин.
— Ясно. — Судя по голосу, Маринка обиделась не так уж и сильно. — Давай, может, сейчас что-нибудь вместе посмотрим? Сайтов много, что-нибудь выберем симпатичное. Только, знаешь, хочется, чтобы поближе к парку какому-нибудь было или к набережной. Я тогда по утрам вдоль реки бегать буду. И тебя заставлю.
Она нацелилась указательным пальцем на Николая, намереваясь на этот раз угодить в солнечное сплетение, но он перехватил ее руку.
— Хватит меня тыкать! — Ему показалось, что слова прозвучали слишком уж грубо, но ничего другого на ум не приходило, и от этого он только еще больше начинал злиться.
— Не получается у нас с квартирой.
— Как не получается? — Пораженная, она замерла, так и держа указательный палец выставленным вперед. — Почему?
— Потому, — Трошину казалось, что, если он будет говорить грубо и решительно, она поймет быстрее, а значит, быстрее с ним согласится, — с квартирой не получается, и со всем остальным тоже не получится. Я не еду.
— Не едешь? — Ее только что светившиеся радостью жизни глаза в одно мгновение потускнели, а на лице, разом постаревшем на добрый десяток лет, вдруг проступили невидимые ранее морщинки.
— Как не едешь?
— Никак не еду, — буркнул Трошин и отвернулся.
Смотреть на Маринку сил у него не было. Где-то внутри боролись сразу два взаимоисключающих чувства, и, когда он видел перед собой ее пусть и возмущенное, но все равно прекрасное лицо, оба эти чувства становились настолько сильны, что буквально разрывали его на части.
С одной стороны, ему было стыдно. Стыдно перед Маринкой за то, что он обманул ее. Сначала долго и терпеливо заставлял поверить себе, а потом, когда с большим трудом смог добиться успеха, понял, что сам уже перестал верить. Второе, рвавшееся наружу чувство, было обыкновенным желанием. Хотя, может быть, оно было не таким уж обыкновенным. Закрыв глаза, Трошин чувствовал, как его охватывает возбуждение, как напряглось все тело, каждая, самая маленькая мышца его организма, страстно желая лишь одного — стиснуть Маринку в своих объятиях, прижать к себе, осыпать все ее лицо и тело поцелуями, а затем слиться с ней в единое целое, которое не будет помнить, не будет знать о сказанных только что глупых, не имеющих смысла словах.
— Я не могу, — с трудом выговорил Николай, — я здесь слишком завяз.
— Завяз? — Ее рука мягко скользнула по его спине. — В чем ты завяз, Коленька? В этом котловане? Так он пустой, здесь нет ничего. Ты ничего не потеряешь, когда мы уедем.
