— За мгновение больше придумаешь, чем увидишь…»
Тем не менее, сценка отчётливо горит на изнанке век: яркий свет, нары в три яруса, неподвижные тела… и — в центре — стоящий на коленях человек.
В лоб ему упирается ствол винтовки.
Грузовик подбрасывает на ухабах, а то секундное видение всё длится и длится, тянется и ТЯНЕТСЯ…
Светает.
Морщась от боли в затёкших суставах, ты садишься в кузове. Потягиваешься. Грузовик стоит поперёк пустой улицы. Твои попутчики спят мёртвым сном.
Минуту ты внимательно разглядываешь их.
Неопрятные, грязные. Сопят. Щетина на острых кадыках, гноящиеся глаза. Потрескавшиеся губы. Корявые ногти. Сбитые ботинки.
Ты осторожно пробираешься к борту, стараясь никого не задеть. Не то, что ты боишься кого-то разбудить — просто само прикосновение к другому человеку тебе неприятно. Удивительно, как вчера ещё ты мог есть из одного котелка с ними?! Под ноги выпадает подсумок — тот, что ты сунул в ветошь и забыл.
(Оставил бы ты его, а?)
Ты спрыгиваешь на асфальт.
Тишина.
Водителя тоже сморил сон. Спит прямо на баранке. Жемчужная нитка слюны изо рта.
Появляется острое желание ткнуть ему в рыло гранату, но не хочется разрушать тишину. Бесшумных гранат не изобрели пока… жаль. Не оглядываясь, ты уходишь прочь, в серый утренний сумрак.
Этот район города не известен тебе, но вскоре ты выбираешься на смутно узнаваемую улицу, следуешь по ней до знакомого проспекта и, наконец, сворачиваешь в переулок, где знаешь каждый камешек.
Здесь ты и родился, и женился. Жил до самой войны.
Под ногами шелестит мусор. Очень много изодранного тряпья и битого кирпича. Мёртвая собака.
Город бомбили. Ты знаешь, из писем, что в твоём родном районе, слава богу, военных целей нет, а оружие — всем известно! — нынче высокоточное, но… На войне всяк может сбрендить, даже умная бомба.
Твой дом цел. По соседству — мерзко торчащий переплёт арматуры, но твой — цел.
Ты взбегаешь по лестнице. Останавливаешься перед дверью. Переводишь дыхание и бухаешь в дверь кулаком и ногой одновременно — как привык ещё пацаном, да так и сохранил эту привычку, сколько б мама тебя ни ругала…
Минуту за дерматином тишина. Потом — сразу — торопливое шлёпанье босых ног. «Я!» — кричишь ты, хотя там, по ту сторону, и так знают, что это ты. Дверь распахивается.
Ты отшатываешься в ужасе.
