Души тех, кто умер кружатся над ущельем в поисках
выхода, которого нет, сверху Око и их начинает затягивать в Прорыв. И снова взвивается
горн, указывая путь, маня всех за собой, чтобы ушли, чтобы успели, что нашли путь...
Я уже заканчивала, из последних сил, вкладывая душу, как будто действительно вернулась
туда, в лето сорок шестого. Лето и зима, две битвы на Рифейском слились в одно целое, и я
чувствовала, как течет горячими каплями тушь по щекам, размазывая полоски, и в этот
момент вокруг меня вспыхнуло, окутывая в кокон, серебристое пламя.
Амулет Великого сработал.
Полыхнуло серебром так, что я перестала видеть что-либо вокруг, мелодия взвивалась
вверх, и вместе с ней усиливалось пламя, горн стихал, убаюкивая, и пламя опадало. Я звала"
"павших за собой, звала вернуться к источнику, вернуться домой, к пламени Отца, вернуться к Великому... как будто звуки моего горна действительно могли вывести тех, кого затянуло в
прорыв.
Я закончила в гробовой тишине. Последние искры серебристого огня гасли, окружая горн и
руки сиянием.
Арена безмолвствовала.
Молчала я, молчали ошеломленные судьи, молчала потрясенная публика, пока кто-то
первый из легионеров, прямо напротив трибуны не приложил кулак к груди, отдавая честь и
салютуя. Металлические заклепки перчатки с глухим стуком ударились о легкую броню. И
это как будто разбило стазис.
И следующий легионер, и следующий, и следующий, все по кругу Арены. Глухой перестук
салютов зазвучал усиленный чарами. Затем встал в полный рост тировский судья,
Фелисити и Таджо, приложив кулак к груди.
Салютовал одетый в белоснежную рубашку Люк,
и все в нашей ложе, вставали ряды за рядами, ложа за ложей, поднимаясь на ноги и отдавая
честь тем, кто умер в сорок шестом, и тем, кто умер позже, пока вся Арена не оказалась на
ногах.
А я выдохнула устало - сил не было совершенно, погладила деревянный кругляш под
одеждой, думая, насколько я была несправедлива к Великому, и отсалютовала небу.
Голубому и пока ещё безоблачному небу над моей головой.
Глава 94. Горечь победы
Когда я закончила и спустилась со сцены, Фей смотрела на меня молча, большими темными
и блестящими от не пролитых слез глазами. Высшие не плачут, не положено, по крайней
мере в общественных местах и на глазах у публики. Поэтому она кусала губы, стискивая,
комкая, юбку ханьфу, и держалась.
Гебион кивнул мне коротко, с влажными глазами, отдав четкий полный салют, который
отдают только Легату.
