К какой-нибудь хорошей, доброй девушке, и когда-нибудь он обязательно встретит такую девушку, способную понять его и принять со всеми недостатками. А пока…
Пока ноги сами несли его вперед, и Емельянов шел с такой скоростью, что даже не заметил, как оказался возле нужного дома на Пушкинской задолго до шести часов.
На Але был легкий шелковый халатик, а на лице — какая-то маска из ткани, делающая ее похожей на призрак. Она явно не рассчитывала на такой ранний приход. Увидев Константина, Аля вскрикнула от неожиданности, расцвела и совсем не возражала, когда он сорвал с нее маску.
У нее были улыбающиеся, счастливые глаза. А губы были теплыми, как края чашки с чаем. И что-то спокойное и домашнее растеклось, растворилось в крови Емельянова, и впервые в жизни он подумал, как могло было быть все, если бы она не была такой…
Это наваждение, хоть и мгновенное, было как иголка — она кольнула так, что Емельянов даже зажмурился… Но потом быстро пришел в себя. Наваждение прогоняла реальность. Не будет.
Ничего не будет. Не будет она не такой. Да и он не изменится. А значит, надо остановить время — лежать так, как лежит, пользоваться моментом, потому что очень скоро исчезнет он. И… больше не будет этого пресловутого: здесь и сейчас…"
"Что же касается Али, то, похоже, подобные мрачные мысли ее совсем не мучили — вся светясь, она порхала по комнате, глядя на Константина, заливалась счастливым смехом… И буквально сверкала в воздухе — нарядами, бельем, косметикой, всем тем, что стоило целое состояние и было недоступно оперуполномоченному Емельянову и никогда до этого не присутствовало в его жизни…
Когда же Аля наконец успокоилась, Константин увидел, что на ней было обтягивающее красное платье с глубоким вырезом и модные туфли из черной замши.
Платье было из какой-то странной ткани — оно переливалось, и казалось, что на Але светятся золотистые точки, мгновенно рассыпающиеся искрами.
— Красиво? — Она вызывающе покрутилась перед Емельяновым. — Ткань эту мне привезли из Италии.
Нравится? Супермодно! А стоит сколько…
— Посадят тебя, рано или поздно, — Емельянов не нашел ничего лучшего, чем это брякнуть. Он совсем не разделял ее радости.
— Не посадят, ерунда! — рассмеялась Аля, и ему в этой беззаботности почудился абсолютный идиотизм.
Потом она, предупредив, что это надолго, занялась своим лицом, Емельянов спокойно оделся и сделал себе кофе. Он у Али был отличным, бразильским, и она не жадничала, в отличие от Тищенко.
