Тот дремал на кровати, отдыхая после ночной смены. Увидел влетевшего в дверь гостя и, бледнея, стал подниматься, заползая спиной на подушку. Так и есть! Александр отправился с уговорами к Бородулину, все рассказал, надеясь, что тот образумится и станет добрым. Пережитая ночь, звуки выстрелов и сполохи молний коротко мелькнули в памяти. Степан шагнул к кровати, завернул в кулаке воротник чистой, выглаженной рубахи и подтянул Александра к себе вплотную.
– Ты хоть понимаешь, что под выстрелы меня поставил? Понимаешь или нет? Плавал бы сейчас в Оби и рыб кормил! Не трясись, не буду я тебя бить! Не буду! Да ты же хуже Бородулина!
Оттолкнул бледного, перепуганного Александра, и ему захотелось вымыть руки.
2
А на следующую ночь на усадьбе Степана устроили погром. Все сделали тихо и сноровисто: отравили собаку, жидким гудроном облили крыльцо, этим же гудроном во всю стену веранды нарисовали матерное слово; залезли в погреб и до единой расколотили стеклянные банки с вареньем, в лагушок с квасом накидали земли, а кадушку малосольных огурцов вытащили наверх и опрокинули в уборной.
Но самая большая поруха была в огороде. Толстым сосновым кряжем прикатали, как дорожным катком, огурцы, помидоры, дыни, изжулькали их и перемешали с землей, оставив вместо грядок и лунок темно-зеленое месиво. Весенние и летние труды пошли прахом."
"Степан стоял посреди ограды, потерянно озирался и не мог ни на чем остановить взгляд. Увидел собаку. Она лежала у конуры, поджав под себя задние ноги и навсегда прикусив желтыми клыками кончик сизого языка.
Мертвые остекленевшие глаза, подернутые белесой пленкой, были уставлены на крыльцо – видно, от дома, от хозяина ждала молодая сука спасения в последнюю минуту. Не дождалась, даже голоса подать не смогла – в момент скрутила отрава. Одна передняя нога застыла на перевернутой оловянной миске, и большая белая подпалина у самых подушечек была заляпана гудроном, разлитым не только на крыльце, но и по ограде.
«Это сколько ж его припасли, – подумал Степан. – Бочку, не меньше. Ну гудрон – ладно. А сколько злости накопили… Это ж сдуреть можно. И все на меня. Выходит, за глотку взял, если такая злость плеснулась». Вздохнул и сдвинулся наконец с места. Выбрался через поваленную калитку в огород, постоял возле кряжа, влажного от раздавленной овощи, попытался откатить его на место, но кряж не поддался. Значит, ночью был здесь не один человек, два-три – самое малое.
