– Тем лучше, я буду иметь удовольствие увидеться с вами.
Они пожали друг другу руки.
– Кстати, – сказал Бовиль, – разве вы не будете на похоронах бедной мадемуазель де Вильфор? Я встретил процессию на Бульваре.
– Нет, – ответил банкир, – я еще немного смешон после этой истории с Бенедетто и прячусь.
– Напрасно; чем вы виноваты?
– Знаете, мой дорогой, когда носишь незапятнанное имя, как мое, становишься щепетилен.
– Все сочувствуют вам, поверьте, и особенно жалеют вашу дочь.
– Бедная Эжени! – произнес Данглар с глубоким вздохом.
– Вы знаете, что она постригается?
– Нет.
– Увы, к несчастью, это так. На следующий день после скандала она решила уехать с подругой-монахиней; она хочет поискать какой-нибудь строгий монастырь в Италии или Испании.
– Это ужасно!
И господин де Бовиль удалился, выражая свои соболезнования несчастному отцу.
Но едва он вышел, как Данглар с выразительным жестом, о котором могут составить себе представление только те, кто видел, как Фредерик играет Робер-Макера,[64] воскликнул:
– Болван!!!
И, пряча расписку Монте-Кристо в маленький бумажник, добавил:
– Приходи в полдень! В полдень я буду далеко!
Затем он запер двери на ключ, опорожнил все ящики своей кассы, собрал тысяч пятьдесят кредитными билетами, сжег кое-какие бумаги, другие положил на видное место и сел писать письмо; кончив его, он запечатал конверт и надписал:
«Баронессе Данглар».
– Вечером я сам положу его к ней на туалетный столик, – пробормотал он.
Затем он достал из ящика стола паспорт.
– Отлично, – сказал он, – действителен еще на два месяца.
VIII. Кладбище Пер-Лашез
Бовиль в самом деле встретил похоронную процессию, провожавшую Валентину к месту последнего упокоения.
Погода была хмурая и облачная; ветер, еще теплый, но уже гибельный для желтых листьев, срывал их с оголяющихся ветвей и кружил над огромной толпой, заполнявшей Бульвары.
Вильфор, истый парижанин, смотрел на кладбище Пер-Лашез как на единственное, достойное принять прах одного из членов парижской семьи; все остальные кладбища казались ему слишком провинциальными, какими-то меблированными комнатами смерти.
Только на кладбище Пер-Лашез покойник из хорошего общества был у себя дома.
Здесь, как мы видели, он купил в вечное владение место, на котором возвышалась усыпальница, так быстро заселившаяся всеми членами его первой семьи.
Надпись на фронтоне мавзолея гласила: «Семья Сен-Меран и Вильфор», – такова была последняя воля бедной Рене, матери Валентины.
