Ему каждый день требуются свежая, выстиранная сорочка, отутюженные брюки, носки без дырок и надраенные ботинки. Он не может прийти на службу, как этот плебс: масляно лоснящиеся у карманов штаны, гармошка под коленями, бахрома позорно коротких брючин над расквашенными ботинками. Он не быдло! У него не может быть корявого воротника сорочки и галстука со следами общепитовской подливки к тефтелям!
А тут еще ребенок, которой хочет есть, болеет, надо покупать ему одежду и ходить на родительские собрания в школу.
На одну зарплату не нанять прислугу. Лера нигде и никем не могла работать. Делала несколько попыток, но чахла и заболевала, опять-таки как экзотическая птичка, которую из барских любимиц списали на птичий двор.
Харя помнил, как отец орал на мать:
– Ты не Цветаева, которая тарелки вымыть не могла без достоевщины! Жила в грязи и хаосе! Ее не воспитывали быть хозяйкой. А ты? Дворянских кровей? Принцесса из трущоб? Цветаева – великий поэт, а ты просто засранка, лентяйка и эгоистка! Вселенского масштаба эгоистка! Ты! Пустоцвет!
«Она меня родила, – думал дрожащий от испуга первоклассник Харя.
– Какой же пустоцвет?»
Скандалы случались все чаще. Отец орал, мама извинялась и обещала исправиться. У нее не получалось. Она стала часто умываться. Говорила сыну, что чистота – залог красивой кожи лица и первая забота женщины. Он не сразу догадался, что мама уходила в ванную плакать.
Ему было одиннадцать лет, когда что-то в нем переломилось.
Нет, сломалось навсегда.
Очередная ссора. Отец кричит, обвиняет, требует.
– Ты прав, милый. Во всем прав, – с отвратительной, даже словно воняющей чем-то мерзким, покорностью соглашается мама. – Наверное, мне бы следовало умереть.
Его маме умереть? Это были не просто испуг или страх, а умноженные на сотню, на миллион испуг и страх. Он не слышал слов отца: «Не говори глупостей!» То есть слышал, но мимо, как едешь в автобусе, и мелькают надписи, которые не успеваешь прочесть, а потом они отмотанной назад пленкой возвращаются, и ты понимаешь смысл, но значения он не имеет.
Он ворвался в комнату, бросился к маме. Душил ее, впивался в нее, вцарапывался. Плакал и что-то вопил. И понимал, что никогда в жизни с ним больше не случится такого ужаса. Потому что дальше некуда, только смерть.
Мама его утешала, успокаивала, отец что-то разумное и отвратительно рациональное говорил – ненужное мелькание за окном автобуса.
