Но когда Улугбек рассказывает о своих обычаях и обрядах, я понимаю, что мы страшно далеки.
Меня занесло в рассуждения о межнациональных отношениях? Кружусь вокруг да около. Это от волнения. Похожу на свою подругу, которая вместо того, чтобы просто денег в долг попросить, рассказывает о трудностях жизни, начиная с детского сада, где ей достался треснутый горшок.
Я спустилась в подвал. Там была мастерская. Любой рукастый мужик за такую мастерскую продал бы душу дьяволу. В центре мастерской, сдвинув к стенкам какую-то мебель, поставили длинный стол, на нем коробки.
Я подошла, заглянула в них и тихо выругалась. Семейные фотоальбомы и письма, письма, письма. Еще открытки, телеграммы, какие-то тетрадки: одни, похоже, девичьи альбомы, другие – личные дневники. Некоторые от ветхости чуть не рассыпаются, то есть не одного поколения архив. На каждой коробке ценник приклеен – два доллара, три доллара. Семейная история оптом и по бросовой цене.
Ну, не сволочи наследники? Даже если предположить, что хозяева были монстрами, лицемерами, садистами, во что я не верю, то зачем вот так подло, предательски и запредельно равнодушно? Сожгите, в океане утопите, но не продавайте прошлое предков за копейки.
Потом мне пришла мысль, что все умерли. Полетели отмечать золотую свадьбу бабушки и дедушки, загрузились в самолет, он потерпел аварию и сгинул в Бермудском треугольнике. Наследство досталось родственникам – седьмая вода на киселе, им чихать на чужую семейную историю.
Я поднялась из подвала, подошла к женщине, которая принимала деньги на распродаже, спросила, кто наследники.
– О! – задохнулась от умиления кассирша. – Очень приличные, милые и состоятельные люди.
– Родные дети и внуки? – уточнила я.
– Йес!
– Полное дерьмо эти состоятельные люди, – сказала я по-русски.
– Сорри? – не поняла она.
Переводить я не стала. Мы далеки друг от друга. Они продают за бесценок интимные дневники прабабушек и отправляют своих родителей в дома престарелых. Наши старики умирают дома. Наверное, даже определенно это не значит, что американцы или таджики плохие, а мы хорошие.
Просто мы разные. А планета маленькая."
"Вечером я улетала домой. Голова уже не болела, но мутило от воспоминания о таг-сейле, которое почему-то не отпускало, не исчезало. Через два часа полета меня чуть не подбросило в кресле. Поняла, что именно меня задело и что в моей реакции было личным, каким-то боком относящимся к моей семье. Мамина обувная коробка. Черная, лейкопластырем заклеенная.
