— Хочешь сказать мне, что можешь перестать работать завтра, если захочешь?
— Я мог бы, но не стану. Нет никакого удовольствия в том, чтобы слоняться без дела, когда ты можешь использовать эти часы для продуктивной работы."
"— Больше похоже на разрушение, — бормочу я себе под нос.
— Если тебе есть что сказать, скажи это вслух. Прячась, ты кажешься трусихой, а ты не трусиха, Аврора.
От его слов у меня по спине пробегает дрожь гордости. Не то чтобы мне нужно, чтобы Джонатан говорил мне, что я не трусиха, но тот факт, что он, вероятно, всегда так думал обо мне, кое о чем говорит.
Понятия не имею, что именно, но это так.
Он протягивает руку к моему лицу, и я напрягаюсь. Он собирается погладить меня по щеке?
Теперь, когда я думаю об этом, Джонатан почти не касается моего лица — если вообще касается. Единственный раз, когда он сделал это, был раньше, когда он проверил мою температуру. Он также никогда не пытался поцеловать меня. Не то чтобы я бы отнесла Джонатана к эмоциональному типу людей, которые могли бы это сделать, но.
..
Почему я вообще думаю об этом? Для начала, стеснение в груди, потому что он ушел прошлой ночью. А теперь тот факт, что он не прикоснулся к моему лицу и не поцеловал меня?
Вместо того чтобы прикоснуться ко мне, Джонатан протягивает руку мне за спину и закрывает кран. Мой желудок сжимается от чего-то, отличного от облегчения.
Он снимает пиджак и вешает его на вешалку для полотенец, затем расстегивает манжеты рубашки и закатывает рукава, обнажая свои подтянутые руки с мужскими венами.
К тому времени, как он присаживается рядом со мной, я наблюдаю за ним, как за инопланетянином.
— Что ты делаешь?
Он опускает руку в пузырящуюся воду прямо между моих ног, словно точно знает, где это находится.
Его сильные пальцы хватают мое ноющее бедро и растирают длинными кругами с нежностью, на которую я никогда не думала, что Джонатан способен.
Мои мышцы расслабляются с каждой секундой, и его прикосновения становятся все более успокаивающими, даже приятными.
Моя голова лежит на краю ванны, и глаза закрываются.
Мои ноги раздвигаются сами по себе, чем больше Джонатан массирует внутреннюю поверхность бедер, его пальцы медленно приближаются к моей чувствительной сердцевине, но не касаются.
Низкий стон наполняет воздух, и я с ужасом понимаю, что он мой. Я впиваюсь зубами в подушечку нижней губы, чтобы больше не издавать ни звука.
Джонатан замедляется, но не останавливается.
— Тебе это нравится.
