— У меня есть вопрос, — Леви делает паузу с вилкой мяса на полпути ко рту. — Почему мы никогда не знали о твоем существовании?
— Потому что она не знала, — говорит Эйден, не поднимая головы от своей тарелки. — Она призрак. Или, скорее, паразит.
— Что я говорил об уважении к гостям за моим столом? — смертоносный голос Джонатана прорезает зал, как гибель. — Если тебе не нравится здесь находиться, уходи.
— И оставить ее делать все, что она хочет?
— Эйден, — Эльза посмотрела на своего мужа. Несмотря на испуганное выражение лица Эйдена, она ничуть не испугалась.
— Ты сказал мне, что будешь вести себя хорошо.
— Я не веду себя хорошо, дорогая. Особенно с самозванцами.
— Я не самозванка, — говорю я спокойно, хотя что-то внутри меня горит.
— Так вот почему ты пришла в дом моей матери и решила, что сделаешь его своим?
— У меня нет намерения брать что-либо у Алисии.
— Не произноси ее имя, — левый глаз Эйдена дергается. — У тебя нет права произносить ее имя, когда ты не пришла на её гребаные похороны.
— Я не пришла на ее похороны, потому что меня задержали в полицейском участке в Лидсе, — мой голос задыхается.
— Я заявила на своего отца за убийство.
Тишина, воцарившаяся за обеденным столом, вызвана скорее удивлением, чем неловкостью.
Это первый раз, когда я разглашаю эту информацию добровольно, но Эйдену необходимо знать так много о моей жизни. Он должен знать, что бросить его в таком юном возрасте, несмотря на мою связь с Алисией, было нелегким выбором.
Джонатан смотрит на меня через стол, и я ожидаю неодобрения или, возможно, удивления.
Вместо этого его губы кривятся в улыбке. В искренней.
В гордой.
Подождите. Он гордится мной?
Разве не он сказал, что я ничего не расскажу Эйдену? Он должен быть удивлен, что я все-таки рассказала. Или вся эта речь была манипуляцией, чтобы подтолкнуть меня к разговору?
Что бы это ни было, выражение лица Джонатана побуждает меня продолжать говорить.
— В то время мне было шестнадцать лет, я была несовершеннолетней. Поскольку у меня не было родственников, кроме отца и Алисии, меня отвезли в безопасное место.
Я не могла присутствовать на похоронах Алисии, даже если бы хотела.
— Мне жаль, — глаза Астрид наполняются глубоким сочувствием. — Мама умерла, когда мне было пятнадцать. Это убило бы меня, если бы я не присутствовала на ее похоронах.
Мои губы дрожат, но я сдерживаю слезы. Все, о чем я думаю, это ночи, проведенные в том убежище. Страх. Чувство вины за то, что сдала отца. Мысли о том, что, если я совершу ошибку.
