Никто их не трогал, только заглянула тетя Наташа в халате, потерла сонные глаза:
– Эй, у вас что, совет в Филях? Четвертый час утра, вы ложиться собираетесь?
– Да, мам, скоро ляжем, ты спи, – ответил Вася.
Она зевнула, ушла. Вася закурил очередную папиросу, прищурился сквозь дым, спросил:
– Что думаешь делать?
Юра слез с подоконника, выключил огонь под чайником, налил чаю в два стакана, ответил, не оборачиваясь:
– Вась, я ее люблю.
Вася взял стакан из его рук, вздохнул:
– Тогда врать больше не сможешь, придется сказать ей правду, кто ты такой на самом деле.
– Вась, ну, я же – не они, все изменилось, она поймет, она меня тоже, кажется, любит…
– Любит она Безила Полита. Младший лейтенант Уфимцев Юрий Глебович для нее чужой человек. К тому же если у вас все всерьез завертится, вот тогда Типун точно свои угрозы выполнит.
– Плевать!
– Ну-ну, не горячись! Это ты здесь, на кухне, такой храбрый! Ладно, допустим, тебе плевать, хотя я не верю. А ей? А ее родителям?"
"…Юра помнил тот ночной разговор почти дословно.
Сейчас они с Васей вряд смогли бы так поговорить. Доверяли друг другу по-прежнему, просто постарели, обросли грубой сухой корой жизненного опыта. А тогда им было по двадцать пять. Они переступили порог Лубянки, искренне веруя, что там больше нет палачей-кровопийц. После двадцатого съезда казалось, справедливость восстановлена, позорное прошлое не вернется, и так далее, обычный набор иллюзий конца пятидесятых. Впрочем, у Васи уже тогда иллюзий оставалось значительно меньше, чем у Юры.
Двенадцатого августа, в день закрытия фестиваля, в семь вечера Юра и Надя должны были встретиться в маленьком сквере неподалеку от ее дома. Юра пришел пораньше, сел на лавочку под старыми тополями и стал ждать. Он не знал, что ей скажет, просто хотел увидеть.
Она никогда не опаздывала. Он ждал до половины восьмого. Встал, отправился проходными дворами к ее дому. Навстречу, гудя сиреной, проехала «Скорая». Он зашел во двор. У крыльца сидели бабки. Он прислушался к разговору:
– Все под Богом ходим… Вот так живешь, живешь…
– Ой, да че ты ее хоронишь раньше времени? Небось оклемается, не старая еще женщина, вылечат, тем более муж доктор…
– Дочку жалко, Надю, прям окаменела, бледнее смерти, и ни слезинки…
Тишину рощи прорезал звук мотора.
Юра вздрогнул и вернулся в январь семьдесят седьмого. Свет фар ударил по глазам. Он отступил на обочину. Черная «Волга» притормозила, стекло опустилось.
– Юр, ты, что ли? – спросил знакомый начальственный басок.
