– Или вы с ее родителями знакомы?
– Никак нет, товарищ майор, не знаком. Я поговорил с аре… с номером пятьдесят три, она описала мне свое состояние, рассказала, что ее беспокоит.
– Поговорили? – Влад прищурился. – А как же приказ: с номером пятьдесят три не разговаривать?
– А как прикажете осматривать больную, не поговорив с ней? – парировал врач и, спохватившись, пискнул: – Виноват, товарищ майор!
Влад внимательней вгляделся в его лицо. Типично славянские черты, даже отдаленно ничего еврейского. Серые глаза, нос-картошка, остатки волос вокруг лысины седые, прямые.
Откуда эта наглость? Он явно сочувствует Ласкиной. Что, если он с ней заодно? Что, если охрана сняла с нее наручники и забыла поднять койку не случайно?
– Ладно, – Влад спокойно кивнул, – она объяснила, почему отказывается от еды?
– Сказала: нет аппетита, кусок в горло не лезет.
– Какие-нибудь вопросы задавала?
Врач молча помотал головой.
– То есть вообще никаких? – уточнил Влад.
– Нет. Только спросила, какое сегодня число и который час.
"
"– Как вы считаете, номер пятьдесят три начнет есть самостоятельно или придется кормить насильно?
– Ну, голодовку она объявлять вроде бы не собирается, – врач пожал плечами, – отсутствие аппетита в ее случае нормальная реакция, думаю, через некоторое время начнет есть, организм крепкий, молодой, свое возьмет.
Влад хотел сказать: «Учтите, к процессу она мне нужна здоровая», – однако промолчал. Он больше не доверял врачу.
* * *Очередная паническая атака накрыла Надю по дороге на работу.
Она шла обычным своим маршрутом к трамвайной остановке. В проходном дворе услышала шаги за спиной, побежала, не оглядываясь, и угодила в незамерзающую глубокую лужу возле пункта сдачи стеклотары. Сапоги промокли насквозь, ноги заледенели, сердце взбесилось, зачесались, заныли шрамы на запястьях.
Конструкцию наручников Надя помнила в мельчайших подробностях. К плоскому квадрату размером с папиросную коробку были прицеплены две пары подвижных клешней. Дернешься – замки автоматически перещелкивались на следующий уровень, клешни-браслеты стягивались туже, зазубрины впивались в кожу, кисти немели, распухали.
Днем руки сковывали за спиной, ночью спереди. Невозможно почесаться, высморкаться, поправить волосы, и в этом было какое-то особенное, изощренное издевательство, которое переживалось мучительней физической боли.
Надя поскользнулась, едва не грохнулась, но удержала равновесие. Следовало передохнуть, отдышаться, но только не здесь, не сейчас.
