Урод взял ее руку, ощерился и принялся гладить себя по голове ее ладонью.
– Да-да, Филя хороший, Филя молодец. – Она улыбнулась. – Ну, все, иди, мама с папой ждут.
Он, наконец, вылез из-за стола, попятился к двери, прижимая к животу свой топорик.
– Тебе не противно пускать в комнату этого дебила? – спросил Влад.
Она отвернулась, пробормотала чуть слышно:
– А кто будет приносить дрова и воду? Ты?
Он взметнул руку и вдруг заметил краем глаза, что Филя еще здесь. Вместо того, чтобы дать Шуре оплеуху, он почесал себе затылок.
Это получилось машинально. Почему-то не смог ударить даже при таком свидетеле, рука сама двинулась в другом направлении.
«В чем дело?» – изумился он, переводя взгляд с нее на Филю, застывшего у двери со своим топориком."
"Ему вдруг почудилось, что они переглядываются, перешептываются, смеются над ним. Шура сидела за столом, закрыв нижнюю часть лица сплетенными пальцами. Филя придерживал плечом дверь и смотрел на нее.
– Иди домой, Филя, все хорошо, – произнесла она низким ласковым голосом.
Филя с явной неохотой удалился. Обитая войлоком дверь беззвучно закрылась. Влад закурил и спокойно заметил:
– За дрова, между прочим, они дополнительную плату дерут. Зачем за стол сажать, чаем поить? Принес и сразу ушел.
– Чаю жалко? Или ревнуешь? – Она повела плечами, взглянула исподлобья.
Глаза у нее были синие, с лиловым отливом, но сейчас показались темно-карими, как у Ласкиной.
* * *Наедине с собой Семен Ефимович сразу старел. Шестьдесят восемь прожитых лет наваливались на него всей тяжестью.
Спина горбилась, ноги волочились, вяло шаркали тапки. Он бестолково слонялся по квартире, искал то очки, то карандаш, то справочник, который оставил вчера на кухне. Наконец все нашел, уселся за письменный стол, пробормотал себе под нос:
– Нуберро. Юго-Восточная Африка, бывшая британская колония. Алмазы, нефть, кофе, какао, малярия, сыпной тиф, трахома, ядовитые змеи и скорпионы, племена каннибалов в джунглях…
Он собирался посвятить свободный день статье для журнала «Советская медицина».
Печатать на машинке так и не научился, писал от руки. У него было два разных почерка – докторский, для историй болезней и рецептов, неразборчивый, как шпионский шифр, и обычный, для статей и научных работ, ясный, четкий, чтобы машинистки не мучились.
На столе перед ним лежала почти готовая рукопись, осталось вычитать, отредактировать, добавить несколько вставок, сносок и ссылок, упорядочить библиографию.
