– Я тебе уеду, немощь ходячая! Я тебе уеду! Только неделю, как блевать перестала, в себя пришла, а уже вперед паровоза мчится! Нечего тебе с пузом по тарантайкам гасать! Надо будет – сам найдет! А не найдет – так и хрен с ним, слышь! Вон, за Ваську просватаем! А нет, так я и сама еще при силе, да и Антонина с Валентиной тоже. Ты, Женька, не переживай, это я так ворчу, а на деле выкормим. Что поделать, если у вас, у современных девок, ума нет!
– …Тетя Галя, ну что вы такое говорите…
– А то и говорю, что знаю! Чего уж теперь!
– И давно знаете? Ведь не видно совсем.
– И что? – тетка отрывается от меня, суетливо поправляя на голове косынку. – Зато слышно, как тебя с утра подбрасывает! Ты что, девонька, думаешь, если своих детей бог не дал, так баба сразу сухарь ржаной?.. Я же вас, деток Антонининых, как своих люблю! Сердце за вас болит: за тебя, за мамку, за мальчишек. А ты молчать вздумала, пожадничала мне, старой, новость-то сказать.
– Простите, теть Галь! – я обнимаю тетушку в ответ, но от намерения ехать в город не отступаю.
– Мне, правда, очень нужно. – Целую женщину в щеку и выхожу на крыльцо, чтобы уже через секунду удивленно застыть на нем с ней вместе, глядя, как по улице в нашу сторону несутся два черных джипа и тормозят у ворот, выпуская из недр затемненных кабин незнакомых людей, и среди них вдруг неожиданно…
– Мама?!.. А что ты делаешь в машине Романа Сергеевича?!
* * *– Доченька, с тобой все хорошо?
Я смотрю на маму, на ее беспокойный взгляд, ощупывающий меня с ног до головы, и киваю:
– Д-да.
– А почему ты с сумкой? – Простоволосая, в наскоро наброшенном на плечи стареньком плаще, в легких туфлях и почти без макияжа, мама выглядит непривычно растерянной и взъерошенной. – Женечка, что происходит? – она коротко оглядывается за плечо на нагоняющего ее Большого Босса и недовольно хмурится. – Этот мужчина, он что, заставляет тебя ехать с ним?! Он звонил тебе?! Пожалуйста, скажи мне!
А вот Градова не узнать. За те два месяца, что мы не виделись, отец Ильи заметно изменился и выглядит сейчас в соответствии со своим прозвищем – собранным и налитым силой человеком, несмотря на тени, остро обозначившие черты его все еще привлекательного лица.
На котором не осталось и следа той болезненной усталости, что бросилась в глаза при нашей первой встрече, только хмурая печать ответственности на твердых губах и неожиданно мягкий блеск карих глаз, остановившихся на маме.
– Прошу тебя, Валентина, дай мне возможность самому объясниться с Женей.
