Он повесил трубку, услышал, как задержанный сказал патрульному, что ему нечего скрывать и он готов ответить на любые вопросы, повернулся вместе со стулом к коротышке и спросил:
— Как вас зовут?
Человек избегал взгляда Брауна, он смотрел мимо левого уха детектива на зарешеченное окно и небо за ним.
— Перри Лайенз.
Он очень тихо говорил, Браун едва его слышал.
— Что вы делали в парке, Лайенз?
— Ничего.
— Громче! — рявкнул Браун.
В его голосе явно слышалась неприязнь. Патрульный, грозно сдвинув брови, сжав губы и скрестив руки на груди, также враждебно смотрел немигающими глазами на допрашиваемого.
— Я ничего не делал в парке, — ответил Лайенз.
— Патрульный Броган считает иначе.
Лайенз пожал плечами.
— Ну, так как, Лайенз?
— Нет закона, чтобы за разговоры забирать.
— С кем вы разговаривали, Лайенз?
— С ребенком.
— Что вы ему говорили?
— Что день сегодня хороший, а что, нельзя?
— Ребенок рассказал патрульному Брогану не это.
— Ну, ребенок есть ребенок.
— Сколько лет ребенку?
— Около девяти, — ответил Броган.
— Вы всегда заговариваете с девятилетними детьми в парке?
— Иногда.
— Как часто?
— Нет закона, чтобы за разговоры с детьми забирать. Я люблю детей.
— Это уж точно, — язвительно заметил Браун, — скажи-ка, Броган, что мальчик тебе рассказал.
Патрульный мгновение колебался:
— Мальчик сказал, что вы предложили ему лечь с вами в постель, Лайенз.
— Нет, — воскликнул тот. — Я ничего ему не предлагал! Вы ошибаетесь.
— Я не ошибаюсь, — возразил Броган.
— Тогда пацан врет. Разве я мог такое сказать, сэр?
— У вас были приводы раньше? — спросил Браун.
Лайенз сник.
— Отвечайте, — поторопил его Браун. — Мы все равно сможем проверить.
— Были, — упавшим голосом произнес задержанный. — Меня уже задерживали.
— Сколько раз? За что?
— Ну… — Лайенз пожал плечами. — Два.
— За что, Лайенз?
— Ну это… У меня были когда-то неприятности.
— Какие неприятности?
— С детьми.
— В чем вас обвиняли, Лайенз?
Лайенз молчал.
— В чем вас обвиняли? — грозно повторил Браун.
— Принуждение к сожительству.
— Развращаете детей, Лайенз?
— Нет-нет. Это был наговор."
"— Вас осудили?
— Да, но это ничего не значит; вы же понимаете. Пацан врал. Он хотел мне досадить. Он наговорил ерунды про меня. Боже мой, чего бы ради я к нему приставал? У меня была девушка, официантка одна. Симпатичная очень, чего бы ради я приставал к мальчишке?
— Вот и расскажите.
— Да наговор это был; вы же знаете, как это делается.
