Волосы свисали спутанными прядями, словно, переняв настроение своей хозяйки, давно потеряли всякий интерес к жизни.
— Что вам нужно? — спросила она, сверля Мейера и О'Брайена глазами-буравчиками из зеленого агата.
— Мы ищем человека по имени Марти Соколин, — ответил Мейер. — Он здесь живет?
— Да, а вы кто такие, черт побери?
Мейер терпеливо открыл бумажник и показал ей приколотый к коже жетон полицейского.
— Полиция, — сказал он.
Женщина посмотрела на жетон.
— Ну хорошо, мистер Детектив, — сказала она. — Что натворил Соколин?
— Ничего.
Мы просто хотим задать ему несколько вопросов.
— О чем?
— О том, что он, по всей вероятности, собирается натворить.
— Его нету дома, — сказала женщина.
— А как ваше имя, сударыня? — все так же терпеливо спросил Мейер."
"Если и было свойство, которым Мейер обладал в избытке, так это терпение. Помимо того, что он родился в патриархальной еврейской семье, в квартале, где жили в основном неевреи, судьба с самого начала преподнесла ему подарок: его престарелый папаша Макс Мейер, ставший с годами склонным к причудам, решил, не ломая головы, дать своему запоздалому отпрыску то же имя, что и фамилию.
Таким образом он как бы ружейным дуплетом разом расквитался с теми силами, которые без всяких просьб даруют детей под занавес жизни. Задумано — сделано. Нельзя сказать, чтобы в его шутке совсем не было юмора, но он явно не учел, что тем самым с самого рождения повесил своему сыну жернов на шею. Впрочем, утверждать, что все свое детство Мейер Мейер только и делал, что непрерывно дрался из-за своего имени или религии, было бы явным преуменьшением.
Он не только дрался, он еще и медленно вызревал как дипломат. Он быстро понял, что лишь некоторые битвы можно выиграть кулаками, остальные надо выигрывать языком. Таким образом он усвоил себе манеру относиться ко всему с величайшим терпением, которая в конце концов и помогла ему залечить шрамы, нанесенные хотя и невинной, но все же несколько двусмысленной шуткой отца. Мало-помалу он дошел даже до того, что сумел простить старика перед его смертью.
И теперь в свои тридцать семь лет он был лыс, как знаменитый американский кондор, что свидетельствовало о тех страданиях, которые ему пришлось пережить.
Мейер терпеливо повторил:
— Так как же ваше имя, сударыня?
— Мэри Мердок, Только не понимаю, вам-то что с этого?
— Ничего, — сказал Мейер и глянул на О'Брайена, который даже отодвинулся, как бы не желая иметь ничего общего с этой женщиной одной с ним национальности.
