Она сжимает зубы и выходит на размытое поле. Дождь не прекращается ни на минуту, пока мы разминаемся, делаем упражнения, потом шлепаем по беговой дорожке. Я снова останавливаюсь через милю и борюсь с искушением сорвать рубашку, чтобы холодный дождь остудил горящие ребра. Давясь, запихиваю в себя полевой паек – пропитанную водой рыбу и тушеную свеклу. Джоанна съедает половину, затем ее тошнит.
После обеда нас учат собирать и разбирать автоматы. У меня получается, у Джоанны слишком дрожат руки. Я ей помогаю, когда Йорк отворачивается.
Потом, несмотря на непрекращающийся дождь, меня ждет приятный сюрприз – мы идем на стрельбище. Наконец что-то, что я хорошо умею. Автомат, конечно, не то же самое, что лук, но к концу дня у меня лучший результат в группе.
Едва мы возвращаемся в госпиталь, Джоанна говорит:
– Мне это уже осточертело. Жить в госпитале. Все смотрят на нас как на пациентов.
Для меня это не проблема: я могу переехать в отсек к своей семье. У Джоанны своего жилья нет. Однако, когда она просит выписку, врачи не соглашаются, чтобы она жила одна, даже если ежедневно будет встречаться с психологом.
Думаю, они раскумекали насчет морфлинга.
– Она будет не одна. Я стану жить с ней, – заявляю я.
Некоторые возражают, но Хеймитч становится на нашу сторону, и к вечеру мы получаем отсек напротив Прим и мамы, которая соглашается приглядывать за нами.
После того как я принимаю душ, а Джоанна обтирается мокрым полотенцем, она осматривает комнату. Увидев в ящике комода мои скудные пожитки, быстро его закрывает.
– Прости.
В ящике Джоанны только казенная одежда. Вообще, у нее нет ничего, что бы она могла назвать своим.
– Все в порядке. Можешь посмотреть, если хочешь.
Джоанна открывает мой медальон, разглядывает фотографии Гейла, Прим и моей матери. Вытаскивает из серебряного парашюта трубку для живицы. Надевает ее себе на мизинец.
– От одного вида хочется пить.
Потом она натыкается на жемчужину, которую мне подарил Пит.
– Это та самая?..
– Да, – говорю я. – Уцелела как-то.
Не хочется говорить о Пите.
Одно из преимуществ тренировок – мне о нем некогда думать.
– Хеймитч говорит, он поправляется, – говорит Джоанна.
– Может быть. Но он изменился.
– Ты тоже. И я. И Финник, и Хеймитч, и Бити. Не говоря уже об Энни Кресте. Арена нас всех порядком искалечила – тебе не кажется? Или ты до сих пор чувствуешь себя той девочкой, которая вызвалась добровольцем вместо сестры?
– Нет, не чувствую.
– В одном мой мозговед прав. Пути назад нет. Нужно жить дальше.
