Ты уж за словом в карман не полезешь.
– Что верно, то верно. Только меня никто терпеть не может.
– Однако они тебе доверились. Чтобы меня вытащить, – напоминаю я. – И они тебя боятся.
– Здесь – возможно. Зато в Капитолии боятся тебя.
В дверях появляется Гейл, Джоанна сразу вытаскивает иглу и снова подключает меня к капельнице.
– Твой кузен меня не боится, – заговорщически сообщает Джоанна. Спрыгивает с моей постели и, подходя к двери, слегка задевает ногу Гейла своим бедром. – Правда, красавчик?
В коридоре слышен ее смех.
Глядя на Гейла, сердито хмурюсь.
– Ой, боюсь, боюсь, – тихо говорит он."
"Я начинаю смеяться, но тут же морщусь от боли.
– Осторожнее. – Он гладит меня по лицу; боль утихает. – Может, хватит уже попадать в передряги?
– Я стараюсь. Но кому-то пришло в голову взорвать гору.
Гейл наклоняется ближе, глядя мне в лицо.
– Ты считаешь меня жестоким.
– Я знаю, ты не такой. И все равно это как-то неправильно.
– Китнисс, какая в сущности разница – взорвать врага в шахте или подбить в небе стрелой Бити? Результат – один и тот же.
– Не знаю. В Восьмом мы защищались. Они атаковали госпиталь.
– Да, и те планолеты были из Второго дистрикта. Уничтожив их, мы предотвратили другие бомбардировки.
– Если так рассуждать… можно найти оправдание чему угодно, любому убийству. Детей на Голодные игры тоже посылали, чтобы предотвратить бунт дистриктов.
– Не вижу связи.
– Зато я вижу. Наверное, для этого нужно там побывать.
– Отлично. У нас здорово получается ругаться друг с другом.
Может, это и к лучшему. Между прочим, Второй дистрикт теперь наш.
– Правда?
На миг во мне вспыхивает ликование. Затем я вспоминаю о людях на площади.
– Что было после того, как в меня выстрелили?
– Ничего особенного. Работники Орешка кинулись на капитолийских солдат. Повстанцы просто сидели в сторонке и наблюдали. Вся страна сидела и наблюдала.
– Это у нас получается лучше всего.
Казалось бы, после потери важного органа мне должны были дать отлежаться несколько недель в постели, но врачи почему-то настаивают, чтобы я как можно скорее встала на ноги и начала двигаться.
В первые дни внутри меня все разрывается от боли даже под морфлингом; со временем становится лучше. Только ребра еще, видимо, долго будут болеть. Я злюсь на Джоанну, что она отбирает у меня морфлинг, однако по-прежнему не могу ей отказать.
По Панему гуляют слухи о моей смерти, и ко мне в палату присылают съемочную группу.
