Я инстинктивно отступаю на несколько шагов и поднимаю лук над головой, показывая, что не хочу причинить ему вреда. Теперь, когда он обеими руками держит ружье, я вижу рваную рану на его щеке. От него пахнет гарью. В глазах – ужас и боль.
– Замри, – шепчет мне в ухо Хеймитч.
Я следую его приказу, и внезапно осознаю, что эту сцену сейчас видит весь Второй дистрикт, а может, и весь Панем. Сойка-пересмешница во власти человека, которому нечего терять.
– Ты считаешь, что имеешь право жить? – с трудом разбираю я его слова.
– Отвечай!
Весь остальной мир отступает на задний план. Есть только я и этот несчастный с безумными глазами, требующий ответа. Конечно, найдется тысяча причин и доказательств моего права на жизнь. Однако с моих губ срываются только два коротких слова:
– Не знаю.
Сейчас он спустит курок. Однако парень явно сбит с толку. Такого ответа он не ожидал. Я сама не ожидала от себя такого. Благородный порыв, погнавший меня через площадь, сменяется отчаянием, когда я осознаю, что сказанное мной – абсолютная правда.
– Не знаю. В этом вся проблема, верно? – Я опускаю лук. – Мы взорвали вашу гору. Вы сожгли дотла мой дистрикт. У нас есть все причины убивать друг друга. Давай же. Доставь удовольствие хозяевам. Я устала убивать для Капитолия его рабов.
Я бросаю лук на землю и отталкиваю его носком ботинка. Лук скользит по мостовой и останавливается у колен парня.
– Я не раб.
– Зато я – раб, – говорю я. – Поэтому я убила Катона… а он убил Цепа… а Цеп – Мирту… а она пыталась убить меня.
Одно тянет за собой другое, а кто в итоге побеждает? Не мы. Не дистрикты. Всегда Капитолий. Я устала быть пешкой в его Играх.
Пит. Он понимал все это еще до того, как мы ступили на арену. Надеюсь, он видит меня сейчас и вспомнит ту ночь на крыше Тренировочного центра. Может быть, он простит меня, когда я умру.
– Продолжай говорить, – настаивает Хеймитч. – Расскажи про обвал.
– Когда я увидела, как рушится гора, то подумала – все повторяется. Они снова заставили меня убивать вас – жителей дистриктов.
Почему? Между Двенадцатым и Вторым никогда не было вражды, кроме той, что навязал нам Капитолий.
Парень растерянно хлопает глазами.
Я опускаюсь перед ним на колени, мой голос звучит глухо и взволнованно.
– А почему вы сражаетесь с повстанцами? С Лайм, которая была вашим победителем? С людьми, которые были вашими соседями, может быть, даже родственниками?
– Не знаю, – отвечает парень. Ружье все еще направлено на меня.
