Но, право, музыка не нарушала мрачного молчания над имением. Вечерние туманы хмуро укутывали терем, да прочие пристройки, ютившиеся к нему.
В покоях, коие избрал себе государь, стояла тяжёлая тишина. Владыка сидел в глубоком кресле подле окна. Едва что было видно – спустилась ночь, и луна едва-едва казала себя серебристой каймой. Этого робкого света не хватало, чтобы дать очертания здешним долинам.
Владыка бесцельно глядел в окно, когда в коридоре раздались грузные, тяжёлые шаги. Сердце Иоанна сжалось, когда дверь отворилась.
Царь перевёл взгляд – на пороге стоял Басман-отец. На нём не было лица, опричник едва стоял на ногах. Только переступив порог, Алексей плашмя положил руку на стол и, точно окончательно обессилев, рухнул в резное кресло, закрыв лицо рукой.
Точно кованной булавою Иоанн ощутил удар в своей груди. Страшная неискупимая вина пред своим старым верным воеводою сломила дух царя. Мучительная беспомощность подступала к горлу Иоанна, и он не мог обличить эту удушающую тоску и страшное бессилие обличить в слова.
Алексей сидел, пялясь отсутствующим взглядом пред собой. На столе стояла водка, но Басман и так уж набрался сполна.
Тяжёлый вздох разрушил мучительную тишину. Алексей подался вперёд, упершись локтями о стол, вновь проведя по своему лицу.
- Не должно, чтобы родители чад хоронили… - молвил Басманов.
Иоанн кивнул, поджав губы. Царь вновь отвёл взгляд в окно. Помимо страха за жизнь Фёдора, душу Иоанна снедало иное, жуткое чувство, о котором ему никак не хватало духу обмолвиться с Алексеем.
Нынче, когда перед царским взором сидел убитый горем отец, и Иоанн горько жалел, что никогда не умел находить ободряющих, добрых слов. Царь сторонил взор свой от Алексея.
- Дурак старый, порадовался за сынку-то… - пробормотал Басман. – А Федька сам как… Это мой был крест, не его, мой…
- Прости меня, Лёш. – молвил Иоанн, прикрывая свой взор рукой.
Басманов чуть повёл голову в сторону владыки, сведя брови.
- Не за что вам, царе, у меня-то прощения просить.
– молвил Алексей."
"Иоанн сглотнул, мотнув головою, да проводя по лицу своему.
…
От Фёдора не отходили ни на миг. Единственным его оживлением были приступы горячего бреда. Тогда крепостным девкам приходилось звать ратных мужей, чтобы сдержать его на кровати. Дивились, откуда в его избитом ослабевшем теле подобная прыть.
Штаден реже прочих отходил от кровати Фёдора. Пару раз, ближе к вечеру, Басманова снова рвало кровью, а на губах оставалась розоватая пена.