Нередко такое бывает, когда описываешь событие, в ходе которого ты сам участвовал. Временами мысль сбивалась, и Генрих вновь перечитывал уже написанное, дабы связать своё повествование.
Местами он хотел умолчать, а иной раз и прибавить своей роли в том или ином налёте на дворы Московские али Слободские, но всяко старался Генрих пересилить и тщеславие своё, и красноречие, и излагать всё истинно, верно.
Сейчас он писал о той казни, что чинили они с братией. Писал и о кабаке своём, и о порядке торговли. Писал о судьях, коие не стояли ни гроша против слова всякого опричника.
Словом, писал Генрих о жизни своей в Московии.
Наконец, сущностно не было ничего добавить. На том немец и остановился. Он вытер перо о край своего чёрного одеяния, плотно закрыл чернильницу, после чего перевернул её вверх дном, дабы убедиться, что чернила не изольются.
Генрих поднялся с сундука и опустил ящик на каменный пол подле себя, положив листы поверх. Чёрные ровные строки мерно серели, иссыхали.
Немец открыл крышку сундука и извлёк оттуда свёрток из телячьей кожи.
Так хранилися его записи, коие он делал ещё до того, как прибыл в Александровскую Слободу. Тут была и береста, и кожа, и конопляная бумага. Даже меж ними затесался кусок бамбукового папируса, выменянного у торговца в Великом Новгороде.
…
Ежели немец преспокойно ждал, как Фёдор вновь даст о себе знать, Алексей же тревожился много боле. Басман же не находил себе покоя всё время, покуда всем двором искали его сына. И покуда Алексей нёс службу царю, покуда резал немецких купцов, покуда скидывал их товар в реку, всё не выходили тяжкие думы из его головы.
«Куда ж его нелёгкая понесла?...»
В том же хмуром расположении духа Басман-отец воротился во двор. Подъехал Алексей к конюшне, да Данка тотчас же в стойле своём биться принялась. То явный знак был, что долго томится животина, и что Фёдор не выезжал со двора, всяко не на своей любимице.
Не знал, что и думать Алексей. Уж притупилась тревога его, и внутренне как-то всё сделалось одно.
«Пущай…» снизошло на Басманова.
Алексей в скверном расположении духа поднялся в свои покои. Будучи весь в тревогах да чаяньях, и не приметил ударов, нанесённых ему. В чём был, не снимая колючей кольчуги, в том и увалился на кровать свою, и принялся пялиться в потолок, покуда не закемарил, да не надолго.
Уж заслышался лёгкий шаг в коридоре, и Басман тотчас же поднялся в ложе своём.
На пороге очутился его сын. Его лицо и волосы были вымыты, лицо выбрито, отчего местами ещё пылал румянец.